В коричневых комнатах воздух как вата уютен.
Жёлтые кресла мягко вбирают тела.
Ум успокоен и ласково мир обессутен.
Кутают время в мохнатый халат ангела.

Бежевый принцип родил и питает обитель,
память надёжно укрыл старый клетчатый плед.
Разочарованный и заколдованный житель
здесь одиноко мечтает, что времени нет.

В старых легендах у девушек в каменных башнях
был обязательный будущий ласковый принц.
Тут все надежды хранятся под знаком вчерашних
и фо-то в альбомах полны обессиленных лиц.

В глиняных вазах неслышно цветы зеленеют.
Трещинки в душах сплелись в непонятный узор.
Всякий попавший обласкан и просто не смеет
словом иль взглядом вскрыть этот вязкий позор.

Медленной жизнью живут нерушимые вещи.
Мыслит подушка о радостях вечной тоски.
В зеркале то же, но только правдивей и резче
и как-то отчётливей стен различимы тиски.

Торжественно тихо в коричневом зеве гробницы.
Взгляд затуманил долгий привычный укор.
Замерло всё, и лишь молчаливые птицы
рвутся лететь с поверхности бежевых штор.

Била.
Разве это было?
Я спросила:
Я любила?

Била.
Что же ты, постылый?
В стёклах дьявольское рыло:
не хотела б — не любила.

Била, била
главной жилой.
И, рыдая, говорила:
Ну зачем ты так, мой милый?

Больно била.
Громко выла.
Догола щипала крыла:
мол, до смерти отлюбила.

Долго била.
Много ила
нанесло и остудило.
Всё, иди уже. Простила.

А любила, как любила!
Больно, очень больно было...

Круговороты быстрых отношений,
простая жизненность вполне реальных снов;
святая лёгкость взрослых извинений;
произносимость труднозвучных слов;

необходимость привлекать вниманье;
одновременность ролей и себя;
умение изобразить страданье,
изящно шёлковый платочек теребя;

способность к риторическим вопросам;
потенциальность зарождения идей;
симпатия к заездам и заносам,
однако ровность выбранных путей;

любовь неявная к свободе и изменам,
но тяготение к плетенью уз;
ирония в словесах о нетленном
и тут же — грусть под тихий шёпот муз;

Сентиментальность — к старости виднее;
адреналин в крови от пса у ног;
нетяга к Арктике, Сахаре, Пиренеям;
на море — летом; праздничный пирог;

Вялотекучесть каждодневных будней,
отсюда жажда приключений и людей,
однако, чем желанья безрассудней,
тем добронравнее, спокойней и мудрей;

устойчивость усвоенных привычек;
принятие закона простоты;
победа в ста процентах внешних стычек:
по крайней мере, прав не он, а ты;

Неуваженье к молодым и боязнь сильных;
чуть-чуть тоски при виде славных тел;
неверие в блеск глаз любвеобильных
и осторожность в направленьи стрел;


Суставов леность, непластичность мозга;
страх поработать более других;
к чужим просчётам — нетерпимо жёстко;
но главное, что невозможно хлёстко
и страстно, вдруг, родить горячий стих.

Придёт в спокойный одинокий вечер,
забытый всласть и сплаканный на нет,
и с интонацией былых противоречий
продекламирует короткое " привет".

Пройдёт привычно, отпихнув пустоты,
и, благосклонно принимая чай,
вдруг спросит неожиданное что-то,
моей руки коснувшись невзначай.

Пожав плечами, улыбнусь некстати.
Кровь разольётся тёплою волной.
И он случайно расстегнёт мне платье,
я назову его нечаянно — родной.

И мы нечаянно окажемся в постели,
без лишних лет и посторонних слов,
и лишь пружинка звякнет еле-еле
в груди остановившихся часов.

Небрежно, без любви и упований,
изменим с прошлым спящему сейчас,
и мир условностей и преодолеваний
забудет на мгновение про нас.

А , протрезвев, не злясь и не скучая,
допьём остывший, постаревший чай,
не спрашивая и не отвечая,
а просто улыбаясь невзначай.

Уйдёт в спокойный одинокий вечер,
забытый всласть и спомненный на нет.
И будет мир смешных противоречий
случайной бестолковостью согрет.

Одолжить бы у моря шёпот.
Как живут: всей ступнёй — на мели.
Только мне разговоры штопать
и стоять посреди земли —

от шершавых пустот до мрака
робким краешком пустяка.
Руки грызла вчера собака
и боялась меня слегка.

Так, должно быть, имею место? —
где молчание громоздить.
Средней тени большого жеста
не мешало бы дорасти.

Что я помню? Бежали пальцы,
рот сочился, как грубый срез.
Я писала тома аппеляций,
точно правила к сложной игре.

Подоконники стыли камнем,
помня вмятины всех грудей.
В высоте n-этажных зданий
есть туманный намёк на везде.

Удержать ягодицы в шортах
не смогла. Да и кто бы смог?
Есть излишне зловещее что-то
в этих топких местах между ног.

Заблудиться, не выплыть сходу,
нанизаться волной на шторм:
одолжу у морей пароходы,
как стихии подножный корм.

Будь любезен, работай, ратуй!
Отвлечёшься — себя вини:
проберусь через всё обратно,
между всем скоротаю дни!