Когда от вязких медленных сумерек повеет прохладой
и собаки в тоскливом страхе зайдутся выть,
я на лике луны, в глубь небес неразборчиво вжатой,
внезапно прочту, что сегодня мне выпало жить.

Когда от быстрых радостных мыслей напитаюсь тревогой,
в ожидании тошном болью наполню грудь,
осознаю на миг и отвергну с улыбкой жестокой
идею о том, сколь омерзителен путь,

Вдруг стану естественно, пошло, отчаянно голой,
и мой кот возопит, не в силах умерить страсть,
и жаркой, красивой,счастливой, шалой, весёлой
его поцелую жадно в зубастую пасть.

Когда старинными жирными мазями омою тело,
пронзительный запах туго наполнит мир:
мандрагора, паслена, болиголова, омела
и малюток некрещенных жёлтый отстоянный жир.

И закружится всё в торжественной бешеной пляске,
и с восторгом издохнет мой пьяный счастливый кот.
Со сладкой, интимной, умелой и вечной лаской
примет пространство безумный ночной полёт.

Когда в чёрных тучах, громоздящихся низко-низко,
затрепещет молния голубой стрелой,
мне луна покажется круглой, родной и близкой,
ослепительной и, как я, нагой.

Запою громко ядовитые сладострастные звуки.
На болотах далёких травы сонные подшуршат.
Перекликнутся жалобно филины и гадюки,
в сизом море рыбы испуганно завизжат.

С шаловливой резвостью обгоню седые равнины,
в спящей деревеньке сорву с церквушки крест
и, воспользовавшись стремительным птичьим клином,
нарисую на небе неприличный жест.

А вокруг попутчики: колдуны в ушатах, людоедки,
толстобрюхий каноник, девочка лет десяти,
рыжая ведьма,боровы — редко —
и какой-то голый уродливый кретин.

Гарр! Гарр! Шабаш! Гнилые листья — без конца, без начала —
                                                                радостно, страшно.
Сипло пищат волынки из выдолбленных костей.
Несказанно-лакомые заводятся шашни
среди бесстыдных весёлых гостей:

с маленькой тонкой бледной, как лилия, покорной дочкой —
серого как паук, шершавого, корявого отца;
с рыхлой монахиней, жеманной бочкой, —
строгого грустного висельника-мертвеца.

Повсюду копошатся, любятся мерзостные пары —
вязко, жарко, приторно, радостно, зло.
И от сладкого переваренного отвара
в животе уютно становится и тепло.

Я пускаюсь в пляску — с гулом, хохотом, визгом.
Кто-то укусил, кто-то чудовищно обласкал.
Кто-то оказался неожиданно близко,
и я долго целую его оскал.

Вдруг голос гулкий — так природные аномалии.
— Приведите невесту неневестиную. Голубица, приди!
— Как имя владычицы? Имя? — Наталия!
Зашевелится сердце в моей груди.

И вмиг пальцы,когти, щупальцы, лапы, хвостами — гады
протянутся, схватят и — голую — на престол, с Отцом,
и холодом смерти и козлиным смрадом
пахнёт мне в стынущее лицо.

Не поднять очей. Всё омерзительно и жестоко.
Мир, полёт, пир — далёк, далёк.
Но один лишь взгляд, и я в объятиях бога.
И прекрасен бог.

Когда от скучных долгих полей повеет влагою
и петух утро невидимо припоёт,
перетрусившие ведьмы суматошной дракою
отметят длительный перелёт.

Печальный свет упадёт синеватой полоскою
рядом с запрокинутою рукой,
и обидой, пронзительной, больной, хлёсткою,
разрешится утренний мой покой.