Когда нам с братом было лет по девять-десять, мы мечтали иметь в доме какую-нибудь зверушку. Мы упрашивали маму завести собаку, или кошку, или ёжика, или черепашку, или ну хоть кого-нибудь. Собака, правда, у нас была, чистопородная дворняжка, но она жила во дворе и максимум, на что мама соглашалась, — это привести её на пару часов в квартиру, покормить и дать поваляться на специально выделенной тряпочке. Ледька была худющая, нескладная, хромоногая, но с великолепно-умными глазищами умнейшая же животина, чётко признающая в нас хозяев: она провожала нас в школу, встречала со школы, ездила иногда с нами на дачу и приноровилась выкапывать там с грядок морковку и лавировать между этих грядок по узким тропкам, не подавив помидоров (чем умилила маму), но однако даже этот факт не мог привести родителей к положительному решению "собачьего" вопроса, и Ледьке до конца дней её никогда не было позволено остаться в нашей квартире.

Для нас, помню, был чрезвычайно важен пункт, касавшийся безраздельного обладания. Ведь дворовых собак кроме нас осмеливались прикармливать и другие ребята со двора. Было крайне неприятно, что умная Ледька, нами любовно обученная, могла исполнять команды и кого-то другого.

Ледю задавила машина в молодом ещё возрасте, и — добрая ей память. Но речь, собственно, не о ней.

(О собаках из моего детства, к слову, могу рассказывать долго и интересно, их было много — разнокалиберных дворняжек, разнохарактерных, со своими сложными взаимоотношениями в дворовой стае, о которых я, заядлая собачница, знала всё, — может, когда и расскажу, это довольно любопытно)

Однажды мама после нескольких особо крупных моих-с-братом истерик на тему нашего несчастливого беззверушечного детства позволила нам завести "ну хоть котёночка". Раздобытая нами на следующий же день кошка была уже давненько не котёночком, цвета бело-серого, кажется, совсем некрасивая и даже не симпатичная, но живая и АБСОЛЮТНО теперь НАША!

В тот день я делала уроки, не спуская кошку с коленей (правда, она много раз пыталась удрать и поцарапала меня до крови). Помнится, я следила за тем, как она дышит, и меня почему-то очень поражал тот факт, что она живая и дышит, и интересовал вопрос, где в ней есть жизнь, что она вот не игрушка, хоть и мягкая такая же. (Даже, признаюсь в грехе большом, хотелось её чуть придушить, чтобы жизнь эту "выследить") Да трудно описать мои чувства в тот вечер. Я признавалась кошке в любви поминутно, а она меня садистски царапала и цапнула больно за палец, но я её сильно любила.

Правда, надолго эта кошка у нас в доме не задержалась. И ненадолго тоже. Всю первую ночь она проорала благим матом, носясь по комнатам и прыгая по спящим людям, разбила мамину любимую вазу и подло сожрала огромного карпа, недальновидно оставленного мамой на холодильнике для разморозки. В общем, уже на следующее утро мы с братом, рыдая, относили это милое создание "туда, откуда взяли".

Затем у нас поочерёдно жили (независимо от маминого согласия): майские жуки в баночке, несколько ящерок (когда одна убегала на прогулке, отлавливалась тут же другая), было приручено несколько тараканов и из кокона выведена и дрессирована бабочка. Кажется, был и ещё кто-то, но память меня подводит.

И вот, наконец, однажды произошло событие, положившее начало целой эпохе моего детства.

Мама сама (!) принесла домой хомячка! Мы посадили его в банку, обозвали Кузькой и стали вполне счастливы. Кузька был рыженький, очень пушистый, кусючий и настырный: все вечера упорно прыгал в банке, пытаясь выбраться, а когда папа смастерил для него клетку, упорно же занимался в ней подкопами и подгрызами, стремясь выбраться на свободу. Это вселяло в нас благоговейное уважение и, собственно, именно это и дало толчок к развитию дальнейших событий.

Теперь ненадолго отступлю от темы и кратко обрисую идеологические настроения в тогдашнем современном нам детском обществе.

Страна: Советский Союз. Членство в пионерской организации. За пару лет уже вполне осознанная чистая формальность и чуть не мучительная жажда "потрогать идею", поскольку собственно идея нравилась и привлекала невероятно, хотелось идеи — идея была дадена (а сейчас и идеи-то для детей нет), но идея такая формальная и отличная от реальной жизни более, чем параллельные прямые отличны от проводов, провисших меж столбов. Привлекала даже собственно идея наличия идеи. И — притом — никакой религии, тогда ещё, у нас, десятилетних, вдалеке от бабушек и при отце-офицере Сов. Армии — никакой религии. Понятия из уроков истории настолько далеки, что даже вообще, кажется, незамечены и не отмечены как существенные. И вот, однако же, — страшный религиозный голод. Такая себе тоска по миру идей и первые "думы" о понятиях нравственности и об определении полюсов всего (читай: хорошо-плохо).

И тут, вдруг, в неокрепших, незакалённых ещё душах, неожиданно, предательски почти, — брешь, яма, топь и общая непонятка. Определения чего бы то ни было не дадены, а, вернее, дадены могут быть (неожиданное осознание) любым (!) способом, так что ступить, сделать шаг в любую сторону почти невозможно от осознания непредсказуемости последствий, но, главное, от бесконечного множества интерпретации оценок этих шагов. Бесконечное количество правд в мире бесконечной свободы.

Ну, в общем, наверное, так заумно мы тогда не думали, но просто, что помню чётко, голова болезненно-ощутимо кружилась от вариативности, что ли, реальности.

И мы с братом совершили великий шаг своей микроэволюции, который человечество совершило на заре своего существования-утверждения.

Мы придумали религию.

И сразу всё стало на свои места. Положительное-отрицательное было "застолблено", всякое действие могло получать теперь однозначную оценку, что буквально сразу же чрезвычайно упростило жизнь. За это одно ничуть не жаль (тогда) было отдать значительную часть своих свобод, да, собственно, и свободы как таковой уже существовать не могло, так как выбор отныне мог осуществляться, лишь исходя из свыше обозначенных законов бытия.

Ну, правда, справедливости ради отмечу, что свод законов был дан всё-таки не свыше, а тщательно продуман и озвучен нами же, исходя из общей пользы для нашего собственного существования , по принципу, главным образом, что интуитивно хорошо — то хорошо, а если ещё и полезно, то и вовсе отлично.

И, что продолжает меня поражать и теперь ещё, мы, десятилетние, самостоятельно, осознали факт необходимости сделать идею нашу "прощупываемой", мы, не по примеру (ибо просто не знали тогда этого примера), но вполне в духе христианской религии, спустили бога на землю. Очеловечили бога, хотя, конечно, образно очень очеловечили, даже можно сказать, охомячили.

А именно: Хомяк Кузька (вернёмся к нашим баранам) был провозглашён нами Великим Богом во веки веков.

Были заповеди, были церковные гимны собственного сочинения, исполняемые каждое (!) утро, каждый (!) день, каждый (!) вечер, были молитвы. Было полное подчинение установленным нравственным и вполне бытовым законам.

Вообще, кроме идеи собственно, у нас с братом была великолепно поставлена работа церковного, так сказать, института. Нам очень нравилось и орать хомяку прославления, выстроившись у клетки, и падать ниц, и специально одеваться, и обращать к нему молитвы.

Вся наша жизнь оказалась целиком пропитана этой выдуманной нами смешной идеей. Мы вполне подчинились ей. И нам это — нравилось. Теперь мы точно знали, что можно клеймить, а что - превозносить. Мы строго судили и себя и других, исходя из положений нашего учения, но если других мы не могли учить или исправлять (поскольку это было нашей тайной), то себя мы исправляли охотно.

Хочу также отметить, что, к счастью, мы были не очень глупыми и почти послушными детьми, а потому наш свод законов мало отличался от общепринятых правил взаимосуществования в обществе, что помогло нам счастливо же выжить в созданных нами условиях жизни и, кроме того, окрасить нашу жизнь во вполне определённые цвета. Но более всего мне нравилось ощущение того, что я стою на твёрдой земле, а не на зыбкой почве болота, и каждый мой шаг — шаг куда-нибудь для чего-нибудь, абсолютно осмысленный.

Мы продержались долго — года два, пока жил у нас Кузька. А потом Кузька умер. И, кстати, в том, как он умирал, тоже была некая мистика. Он умирал три раза. Он впадал в кому, скрючивался весь и застывал в одной позе, твёрдый и холодный на несколько дней, так что мы твёрдо уверены были, что он умер, но в благоговении и страхе не могли его хоронить. Но дня через три он оживал, как ни в чём ни бывало грыз семечки, а ещё через три дня снова застывал. И вновь мы боялись хоронить. И так три раза. Но когда в последний раз он не оживал больше недели, мы, с церковными песнями и грустью невозможной в душе, похоронили его таки в саду за домом в белой коробке от папиной бритвы, наклеив на неё крест-накрест куски синей изоленты.

Наш бог-хомяк умер, но идея ещё долго жила в наших сердцах.

А когда у нас появился другой хомяк, Никуша, мы поначалу тоже хотели его обожествить, но то ли мы уже выросли, то ли это действительно просто не был ещё вернувшийся в наш мир Кузька, и мы почувствовали это силой детской интуиции, но Никуша был нашим хомячком — и только.

А Кузьке и теперь — слава!