Шаги, цветы, птенцы и ужас:
простор бескрайнего покоя.
Но разве я припомню ту же,
с кем целовался над рекою?

Она и тени скособочит.
Птенец споёт, остерегая.
Все буквы в незнакомый почерк
завяжутся. Узнал: другая.

Красивая. Как та. Как также.
Как прежде. Как всегда со мною.
Но только чуть — ошибкой! — краше,
чуть больше неба за спиною.

Как никогда. Благоухают
цветы — навязчивой тревогой.
Она знакомая. Другая.
И непонятная немного.

От солнц, карабкавшихся низко,
все взгляды были неправдивы.
Она, таившаяся близко,
запоминалась мне счастливой.

Моей. Но реку шторм тревожил,
и я был очень неспокоен.
И птицы выли. Так, быть может,
я помнить захотел — иною.

Такой: таинственной безмерно,
на незнакомом диалекте
мне признававшейся, наверно,
в любви на сто тысячелетий.

                1

Три неизбежные.
                Как хохоток в горсти.
Румяный всплеск язвительного неба.
Три непохожие. Которая, прости?!
Такой улыбки ледяной и мне бы.

Сестрицы жадные
                (змеинки в волосах) —
ногтями по разобранному сердцу.
Три вопля в удивлённых небесах
троих непримиримых иноверцев.

Всё шорохом. Оттенки соскребать
с пропущенных движений и обличий
и прятать их в глухие погреба,
забрасывая ворохом приличий.

Три тоненькие.
                В перекашлях рифм
не слышно ртов, и слабую - за косы.
Малютка-ветер быстр и игрив,
он долго тянет тело по откосу.

Но — сжалиться, в ладонях уберечь,
пересерчать и выбросить — вторую.
(Как голову с враз ослабевших плеч.)
А нету губ — кого я поцелую?

За краешки отброшенных теней
нащупать, брюшко тёплое потрогать.
И (выйдет ли?), не доглядев за ней,
случайно третью потерять дорогой.

Оцепенеть. Разбиться. Разбрестись.
Устать. Обидеться. Так небо высью — в слякоть.
Так иногда перевирают жизнь —
ну, перед тем, как пропоёт собака.

Но — выжить. Слабую — к подраненой душе
и отогреть, приладив ловко к срезу.
Три ямы в небе. Кто-нибудь, зашей.
Мои заплаты — лужи на железо.

Три невозможные. Три глупые. Терпеть.
Циничный взбрык скучающего мира.
Я в каждой — вся, и в каждой — только треть.
Но это свойство (громкий хохот) zero!

                2

Эта — жаркая: напалмом — на взгляды, руки,
на спины, на животы, молниями — по плечам.
Она частенько расстёгивает чужие брюки
и чёрти-чем занимается по ночам.

Эта — странная. Она поглядывает на солнце,
украдкой держится, делится словами и кусочком руки,
а перед тем, как сказать, что просто придётся,
долго отрабатывает черновики.

А эта — тайная…

Раз! Теплеет, теряет строгость очертаний, так — дети.
Тянется. Губами, пальцами, кожей, грудью.
Такие глаза на самые строгие лица оденьте —
разбегутся, скатаются вёрткой ртутью —
неустойчивые какие-то, в них не предметы,
а так, нечаянно, констатация глуби,
но размазанно, как полдень плавящегося лета
или , просто, как когда кто-нибудь любит.
Готов принять. Тело выемками — удобно —
и выступами, отрепетированно, точь-в-точь,
и нежно, ласково, где-то даже внутриутробно
приклеивается, как скотч.
Накрепко. Все пальцы — на прежние отпечатки,
и рот — так, наверно, в пустыне пьют…
Ах, дайте, дайте же мне резинку стереть
                с собственной сетчатки,
а не то я его и её убью.

Разоблачи! Насмейся! И польстись:
на глупую, на жалкую, на злую.
И эту быструю немыслимую жизнь
спаси одним лишь долгим поцелуем.

Ну победи! Сожми мои виски,
скажи, что нет меня на свете плоше.
Твои глаза намеренно резки,
но взгляда этого что может быть дороже?

Ударь! Ну да, я много не пойму.
А сколько я зачем-то хулиганю?
Тебя углами всеми я приму,
всей бесталанностью своей цыганьей.

В спешащий день своим плечом втолкни.
Давай, ругай! Я буду жить счастливо.
И, может быть ( о, враг мой, извини ),
в жестоком споре я обмолвлюсь — милый…

                1

Судорога — от ребра к ребру —
как по клавишам отчаявшейся рукою,
от моих золотых к твоему серебру
током — яростною тоскою

о невыполненном грехе — всласть
закусанными губами,
и как будто взлететь — упасть
с переломанными крылами.

От совсем затвердевших рук
ласка — вмятинами на коже.
Надоедливый этот стук —
сердце? Стрелки в часах. Так что же

поздно? Прервать игру?
Не заметили, как заспали?
От моих золотых к твоему серебру
искорка перебегала.

Эта женщина, как змея.
Видишь: яд губ между.
Здесь преступницею не я.
Я — обиженною прежде.

Смотрит взрослый и умный сын
( знаешь, он мне ровесник ),
как показывают часы
мгновения сладкой мести.

По изрезанному лицу
плачу. Морщины, чем глубже, — короче.
В руки неузнанному отцу
подговорённая доча.

Эта женщина, как змея.
Отпей. В моих устах яд — слаже.
В ямах старая колея,
по траве новая ляжет.

В глазах — как тогда должно,
иссушенное пылает жарче.
Мне теперь уже всё равно,
только пусть и она поплачет.

Сцепились. Ребро за ребро.
Господи! Сколько же я страдала.
Моим золотом твоё серебро
присыпала, переплетала.

Судорогой — длинны года —
цепью валящихся костяшек,
погребённые навсегда
маленькие Наташи.

Твой восторг — уйми глаза! —
надо чувствовать тонко.
Ты не помнишь? Я мщу за
незамеченного ребёнка.

                2

Исподтишка, осторожненько.
( Зачем вы здесь, дети?)
Миленький боженька,
пошли же ей смерти.

Некрасива как жаба.
Смотри, как она пляшет.
Кресло корябать.
( Вымой руки — измажешь.)

Глупые косички
(Перестань кусать. )
Она же истеричка —
видишь сам.

Пей — не пей.
Считаться с такою.
Ты убей —
я успокою.

Отточенная луна
словно бритвою стёкла режет.
В комнате я одна.
Заходишь и целуешь нежно.

Потом — не знаю.
Тогда уже и умереть — можно.
Взгляни на девочек. Какая
покорёжена?

Которая морщится?
( Что, коленки разбила? )
Эх ты, успокойщица.
Убила б.

Отобрала моего.
Моего — спроси у бога.
Полечу высоко —
накажу строго.

Закусила губки,
посмотрите же.
Любимый, я хрупкая,
не выдержу.

Даром маленькая —
грудь болит.
( Дети, в спаленку —
баиньки.)

Чья вина?
Бог небрежен.
Всякий раз, когда я одна,
заходишь и целуешь нежно.

Представить дальше
тщусь.
Вырасту большая —
ОТОМЩУ.