Всё как должно: святое равновесье.
У них за здравие, у нас — за упокой.
Жестокой милостию занебесья
продолжим жить с отгрызанной душой.

Затянем кожей сжатые ладони
со шрамами совсем другой судьбы,
и только ночью как-нибудь застонет
забытое сквозь прочные гробы…

Метель ломилась в треснувшие стёкла,
хотелось выть и не хотелось жить.
Кричала или жертвенно умолкла -
не помню — в зародившейся тиши.

Ушёл из жизни, от моих коленей,
забрав лицо, и руки, и слова
последним из взаимных откровений,
а я осталась и ещё жива.

Хожу по снегу, меряю улыбки.
Здесь, в этом городе, так много лиц и рук.
Но иногда пойму, что лица зыбки,
реален лишь в груди неровный стук.

И вспомню взгляд, невыносимо близкий.
О боже, чей, каких, не знаю, глаз.
Но только небеса осядут низко
и помолчат за упокой — у нас.

А я замёрзшей кожею ладоней
со шрамами совсем другой судьбы
потру виски, и память не догонит,
фасованная в прочные гробы.

И я наказана. Жестоко. Как должно.
Как ты хотел, но больше я хотела.
Мы жили счастливо, но выжили грешно.
Я с этих пор — до сердца — омертвела.

Сама гнала. Как волка — за поля,
в леса — кормившею и предавшей рукою.
Я знала, что не выдержит земля
безмерных и тяжёлых нас с тобою.

Мы всё затмили: россыпи планет,
причины, цели, — в бесконечной страсти.
Мы выбирали из горсти монет
дырявую и медную — на счастье.

А наша песня? Где-то гром серчал,
что невозможно искренней и звонче.
Мы оскорбляли время: от начал
и до конца нам не хватало ночи.

И нежность: мы страдали теплотой
и айсберги до полюсов топили.
Из всех путей мы предпочли иной
и парусник — из множества флотилий.

Мы были счастливы. Как богом не дано.
Как быть не может. Как мечтают тщетно.
Мы жили так. Но выжили — грешно.
Не стыдно лишь о счастье незаметном.

И я наказана. Сама тебя гнала.
Как волка — ласковой и предавшей рукою.
Я столько лет ни ночи не спала:
всё слушала, как воешь под луною.

Я не буду хорошей.
Слишком ночи пустынны.
По законам старинным
я не буду хорошей.

Ляжет мордой на лапы
загулялое сердце.
Солнцу не оттерпеться -
ляжет мордой на лапы.

Заскулит и заплачет.
Сколько можно? Довольно!
Душу ранили больно.
Заскулит и заплачет.

Снова дали колючи.
Где счастливые? Где-то.
Мне заместо букета
снова дали колючек.

Солнце медное стынет.
Это в мае? Не рано?
Вы заметили? Странно:
солнце медленно стынет.

Мне, чем к ночи, печальней.
В тёмной жути и дрожи
проходить бездорожьем,
между прочим, печальней.

Ветер плечи глодает.
Небо выше и выше.
Закричу — не услышат:
ветер речи глотает.

Я тоску полюбила.
Это, верно, расплата.
Говорят, так и надо.
Я-то скупо любила?

Не была я хорошей!
А любила — смертельно!
Вы всю правду хотели?
Я не буду хорошей!

Теперь не грустно, не смешно,
а лишь бездумно и нелепо.
Коленкой стукнется в окно
немного пьяненькое небо.

И все слова не переврать.
И все ошибки не исправить.
Отставшее за ночь вчера
в похмелье и кричать не вправе.

И в памяти, нагромоздясь:
счастливая! тому два лета.
Какая, извините, связь
между пропитым и пропетым?

Да было! Вот же: шрам во рту
от нежности, от поцелуя.
А имя? Имя не найду.
Я только именем рискую?

А что мне? Хохлится в руке
одно взъерошенное слово.
Пущу его и налегке
пойду. Куда? Искать другого.

Я все платья износила,
все сандали порвала.
Ты прости меня, мой милый,
что я в саване пришла.

Этой встречи я искала.
Сбудется, что суждено.
Я улыбки и оскалы
перепутала давно —

извини. Мой волос снежный
в твои руки упадёт.
Только через шёпот нежный
вой звериный рвёт мой рот.

Только в страсти поцелуя
не сдержаться — укушу!
В эту ночь напрополую
я за двести лет грешу.

Я звала. Костры сжигала
на далёком берегу.
Я рекой венки пускала -
письма милому дружку.

Чтобы он в плеядах млечных
путь-дорогу отыскал
к той, что в сумраке сердечном
вечно ждал и вечно звал.

Только солнц злорадны лики.
Только земли тяжелы.
Только пропасти велики,
ноги путника малы.

Ты, должно быть, заблудился
в северном, чужом краю.
К молодой жене стремился,
а нашёл печаль мою.

Истомилась в снах бесплодных,
ссохлось чрево, взгляд потух.
И нашла в камнях холодных
ложе успокоить дух.

Отыскал сквозь солнцы, дряхлый.
Только саваном фата.
Друг мой поздний, грудь зачахла
и оскал заместо рта.

Поцелуешь? Не боишься?
Кости — сахар: лоб бели.
Ты устало прислонишься
сердцем к краешку земли.