Ноябрь. Тоскливы сборы
последних птиц,
их деловые разговоры
и точки лиц.

Дождит. Уместны стоны
бездомных псов,
так неумеренно влюблённых
в чужих богов.

Белёсо. Как ни странно,
но город жив,
сведённый в сложную асану
всех перспектив.

Страдают судорогой жизни
мильон голов,
и отпечаток ноябризны
на лбах богов.

Их неотплаканные взгляды
в границах луж.
Их неоплаченные яды
в бездонье душ.

Теоретическое солнце
бесцветит свет.
Звезды не видно из колодца:
колодца нет.

События надёжно скрыты
в чревах домов;
а чувства намертво зашиты
в тела богов.

Уныло улицы застыли,
и день угас.
Зачем-то мир осуществили,
зачем-то — нас.

Оскал зеркал язвителен.
Зрачок в глазу дурак.
Наверное, действителен
день, прожитый не так.

Что надо бы, не сделано,
а сделано не то.
Про Это много пели, но
Влюблённый где и кто?

И листья что-то жёлтые.
Ах, осень!.. Что же, пусть.
Я помню, кто-то шёл, тая
обиду, боль и грусть.

Мне кажется, любовница.
Возможно, что к нему.
И кто-то чем-то тронется,
а я его приму.

Вот в небо дым уносится,
студёно дышит грудь.
О чём-то тихо спросится —
на нет не обессудь.

Сердито небо сморщилось —
опять слова не те.
И всё вокруг топорщилось
в досадной правоте.

Оскал зеркал язвителен.
Я как-то весь дурак.
А, может, просто мнителен
в день, прожитый не так.

Тень птицы рисует фигуры
на холсте осеннего неба,
плавно режет крыльями гребни
облаков, чертя горизонт.
День замер, белёсый и хмурый,
утвердив своё тело в минуте.
Он грузно ложится на груди
толстых бесформенных волн.

Густо дышит ленивое время,
омывая молекулы жизни,
и, прижавшись спиною к отчизне,
существует тоскливый причал.

Исчезаем вовне, торжествуя
в хмуром воздухе разумоломни,
настигаем мгновенье, не помня,
что Ливингстон нам кричал.

Может, ангел рисует фигуры
на холсте осеннего неба,
мажет розовым тусклые гребни
перекатов стандартных волн?
Только что-то не снежные крылья,
только что-то не мудрые мысли.
И зачем-то мы вместе зависли,
замкнув на себя горизонт.

Городок внушал себе что-то.
Много листьев под ногами зашуршевало и молкло.
Была спокойная, вечереющая погода,
и две женщины беседовали о жизни, вокруг да около.

Одна жаловалась на прохладность,
у другой, напротив, было достаточно жарких скук,
большая часть оставалась невыясненной, ну да ладно,
просто две женщины беседовали о жизни вокруг.

Луна была круглой и плевала на фонари.
Которая ведьма? Попробуй выбрать и — свяжи с ней
неторопливые, зачем-то тревожащие сентябри,
в которых две женщины беседовали о жизни.

Сверчки ненавязчиво перестраивались на миноры,
но в виноградом обвитом уюте беседовом
не плакали и не вспоминали о каком-нибудь горе,
а только две женщины беседовали.

Листья бесшумно и долго падали, падали
на тяжёлые груди, в руках перекрещенных.
Тосковали нечаянно, надо, не надо ли
две женщины.

Но тихонько, рядом, своим сердечком новые ритмы строя,
под ладонью с каждым вздохом немного живей,
внутри второй кто-то ворочался. И, конечно, их было трое,
а не две.

Городок мирно переживал вечер.
Почти все спали, кроме нескольких людей,
которым рыжие листья падали, падали на плечи...