Сто тысяч солнц просыпались из треснувших высей словно!
— Ты многословна.
Красота выстилает взгляды ровно-ровно.
— Ты многословна.
Осень. Всё остальное условно.
— Ты многословна.
Мысли церковны.
— Ты многословна.
Зацелована.
— Ты многословна.
Ом.
— Ом. Ом.

Отгрызу кусочек вафельного сухого рассвета.
А всё равно уже немножечко осень,
и если даже невозможно просыпаться в утро поэтом,
то к вечеру непременно от молока облаков и огуречности
                                              воздуха тревогою пропоносит.

Все листья точно непрочные женские вздохи.
В зигзагах бровей скрыто предчувствие птахов,
которые расковыривают небо, как уличную кошку блохи,
и прячут головки в его толстую морщинистую кожу от
                                              отчётливого, но непонятного страха.

От людей пахнет как от йогов или июньской липы,
но сентябрь сочетанием брь определённо ясен.
Слоинки неба мучат гортани улиц и напоминают полипы,
неслышно прорастаемые в каждом встреченном
                                              и смутно догадывающемся мясе.

Хочется отречься от себя и уйти в асфальты
и уже верится, что дальше взгляда ничего нету,
поэтому, когда время агонизирует в нервном и сложном сальто,
вечером тоскливо не знаю, придётся ли лакомится
                                              тревожным и следующим рассветом.

Космос усох и теперь только в учебниках и телескопах,
ему трудно, когда в лицах столько предрасположенности к боли.
Мы как будто путешествуя по миру автостопом,
попали на спину зажатой между намеревающихся
                                                             ладоней моли.

Не видим, но ждём. Щекотны и лишние разговоры.
Когда бы столпиться, каждый пронзительно одиночен.
И каждый чувствует не сейчас, а нагнетающееся скоро,
но прогноз непременно оказывается преждевременен
                                              и немного успокаивающе неточен.

А так как, несмотря на, всё искренне и живуче,
леплю тело на декорации событий и ситуаций.
И когда давит голову очередная изрытая птицами туча,
то, уходя от экстремальности, пытаюсь просто узко
                                              и отточенно улыбаться.

Во все сентябри вживаются с хрустом,
и всегда, если на улице уже немножечко осень,
всё прошлое кажется читанным по книгам Марселя Пруста,
а будущее скрыто в каверзном, ещё не заданном
                                                             дополнительном вопросе

Не смей! Не боли! Не надо!
Отлюбила давно своё.
В грудь мне звёздочка в четверть карата
целит тонкое остриё.

Стелят клёны шелка под ноги,
и теперь будто всюду постель.
Между взглядов в серебряной тоге
притаился застенчивый Лель.

Ветер робко цепляет струны,
эта музыка дивно проста.
Вечер липам, как девушкам юным,
что-то лжёт по прожилкам листа.

Они, глупые, слушают, верят.
Это я безнадёжно мудра,
закрываю железные двери
в невозможные вечера.

Отлюбила своё. Не трону.
На душе моей тёплая шаль.
Машет клён недоверчиво кроной:
этой строгости, может быть, жаль.

Только чувствую, чувствую сердце.
Не боли! Уже поздно! Не смей!
Будто догола можно раздеться
и по заводи плыть сентябрей?

Друг печаль забросал разговором,
а на звёздочке держит ладонь.
Я нечаянно, с нежным укором,
не сказала, но думаю: тронь!

Вечер липы догадками мучит.
Отлюбила! всё в прошлом давно.
Но луна тянет лучик из тучи:
время - странное веретено.

Осенний день меня целует в губы.
Солёный вкус имеет поцелуй.
И песни нежные мне в золотые трубы
играет сладострастный Ветродуй.
Любовно обнимает мои плечи
и гладит пряди спутанных волос,
нашёптывает ласковые речи —
от них лицо покрыто влагой слёз.

Не знаю, сердце отчего томится,
что просит у желтеющих минут.
Лишь чувствую, как наяву мне снится,
что где-то меня очень сильно ждут.
Стремлюсь, крылатая, в то сказочное Где-то.
Там Некто грезит в звонкой тишине.
Там осень спуталась с весной и летом.
Меня зовут в той дальней стороне.

И нет там легкомысленного ветра,
заманивающего в западню греха,
чьи песни меня тянут в грусти недра
от невозможности любовного стиха.
Я слышу зов загадочно-печальный,
кричу в молчании дневного сна.
Далёкий звон колоколов венчальных
рождает боль и вопль:"Кто она?!"

Забавник ветреный услужливо ласкает.
Не отвергаю его влажных рук,
и он с улыбкою недоброю лакает
печаль с моих потрескавшихся губ.
Я плачу оттого, что милый Некто
уже не грезит в звонкой тишине,
и в сказочном, далёком Где-то
меня не ждут, не помнят обо мне.

С врагом — не с другом.
С другом — не с любимым.
С другим — простите, туго.
Мимо, мимо!

Терпеть? Па-а-азвольте,
не привыкла. Что же,
на миллионном вольте
резать кожу?

Не слышу? Осень?
А куда же сердце?
В таком вопросе
сложно отвертеться.

У посторонних
мысли — в миллиметрах.
Поймать в ладони
из объятий ветра.

Оцепенеть и жаждать —
друга, брата.
Во чреве каждой
лежбище изврата.

На коже каждой
есть для рук отметки.
Увы, однажды —
это всё же редко.

Октябрь не шутка:
дождь, туманы, холод.
А, нагрешу-ка
с позволенья пола!