Разве солнце бывает настолько огромным?
Реки по телу — из души в землю.
Возвышенно, страшно, отчаянно, переломно.
Великое, внемлю!

Харе Рама. Рама Рама Рама.
В рёбрах тесно. Птенец — громче — наружу.
Моя маленькая, нечаянная, тёплая мама
зачем тужит?

Харе Кришна. Кришна Кришна. Харе Харе.
Жара. Из земли огонь — в моё тело,
и тень его пляшет на солнечном шаре -
алое на белом.

Солнце! Лоно. Жди. Ослепительно верно.
Проверь. Чистые мысли, великая воля.
Моё дрожащее в твоём совершенном
реальнее боли.

Харе. Харе. Роль. Господнии игры.
Брызжет меж глаз — дыра, рана.
Взгляды — струи драгоценнейшей мирры.
Горячая прана.

Далеко, грустно — непокорённые горы.
Скоро, скоро крутое, ровное всеобъемлю.
Жара. Песни подаренного приговора
стекают в землю.

Пылают джунгли. Солнце заката
розовее живой освобождённой крови.
Харе, Рама. Восторженно, отчаянно рады
люди верховий.

Отогни полог. Покрывало Майи
не для меня теперь. Руки — длинные лозы.
Пусть обгладывают высокие птичьи стаи
пальцы. Слёзы.

Больно! Харе Рама. Рама Рама Рама.
Не крутите горло. Для моей груди эти вина.
Запьянею до смерти и вернусь Гаутамой
или мальчиком из овина.

Больно. Сложно. Страшно. Ваши руки — лишни.
И без того сладкие глотки розовой сути.
Теперь никто меня, даже великий Кришна,
не оставит и не осудит.

Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна,
Харе Харе
Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама,
Харе Харе

Харе Кришна, Ха...





Дитя моё, сыночка...
Боже, мальчика моего отдаю тебе.
Отдаю. Вкуси его слабое тело.
Услышь. Слёзы в моей мольбе.
(как же быстро завечерело)
...сыночек, кровиночка...
(Солнце уже жжёт леса.
Как суетливо равнодушное небо)
Боже! Услышь наши голоса.
Пошли нам хлеба.
Сын мой к тебе гонцом.
Прими его, ладно?
(Отчего вдруг солнечное лицо
в пятнах?)
Боже! Воля твоя, слово твоё, дело твоё.
Наши слабые мысли — к твоим стопам.
Мы сына человеческого отдаём
запорукою большим хлебам.

Господи! Видишь: во славу твою
он пьёт твои вязкие вина.
Как больше? Я, мать, тебе отдаю
сына.

Сладко! Его устами все пьём.
Смертельный глоток — самый вкусный и длинный.
Боже! Воля твоя, слово твоё, дело твоё.
Сынок! Сына-ааа!





На этой земле закатное солнце особенно огромно.
Обожжённые деревья плечи от боли согнули.
Тяжёлое небо медленно и подчёркнуто томно
ложится на притихнувшие джунгли.

Вечер тревожен. Травы острыми языками
покололи телеса густых неповоротливых ароматов.
Призрачные звери своими незатихающими шагами
перекрывают стоны заблуждающихся пассатов.

Птицы нервны и кричат: Алла! Арре! —
и в истерике долбают клювами солнце,
и в целом песнь джунглей напоминает странное слово Харе,
исполняемое сонмом гипертрофированных эмоций.

Всё кажется страшным, как в конце или самом начале,
так страшно, что, пожалуй, достаточно для самоубийства.
И даже возвышенно, но вдруг нечаянно замечаешь,
что на физиономии солнца не особенно чисто:

пятна какие-то, будто гигантские лужи.
Я к богам, а боги-то, оказывается, на самом деле
тоже о чём-нибудь об эдаком тужат,
тоже что-нибудь окончательно не разумеют.

Так как же? Куда? К кому? Кто ответит?
Почему так отчаянно недостаточно хлеба?
Отчего вечером, на закате, в лучах дрожащего света
хочется ударить лбом толстое румяное небо?

Но остаётся только лишь напиться пьяным
и кричать с джунглями: о Харе Харе! —
наблюдая, как земли розового Индостана
сгорают в раскинувшемся пожаре.

Кричать и пить, пить вино цвета алее крови
и слаще круглого красного винограда,
с надеждой выбраться из обуглившихся верховий
в цветущие сады Вриндаван-ада!