Я провижу торжествующую страну,
куда я ступлю ослепительным победителем
на вечно зелёную землю под гимны высоких светлых небес
и где восхитительные голоса счастливых людей
будут петь мои песни.

Там, под сенью цветущих апельсинов,
меня ждёт томный и сладостный южный покой,
и черноглазые смуглые девочки покажут мне тайный танец,
а влюблённый мальчик назовёт звезду,
по которой узнал обо мне.

Но пока: в затихающем спазме памяти
неодолимое течение тащит меня в старый кошмар,
к безлюдному берегу, окаймлённому дымными вулканами.
Холодные волны лижут мглистое небо,
и я вечно гибну и вечно падаю:

выше и выше,
сквозь снегом сыпящиеся трупы чаек.

Сколько слов падает в небо! Как чаек.
В море. В случайный день. Напрасно.
А вы часом не замечали,
как к полудню толстеет тень, исчезая?

Розовые закаты коричневеют.
А побрести. Бы. Полями пустыми.
Додуматься бы скучнее.
А делать — рисовать по пыли.

Каждый день! Сколько слов! Сколько
чаек — от винтов. Рваными. Кишками.
Каждый малёк — малую толику,
и — достаточно утешений.

Так и не услышит. А что дождь обратный?
Из слов. Там зонт — мельницы строже.
Мой возглас в сотню каратов
на горстку пепла похожий.

Сколько чаек падает в небо! Как песен.
Просто. В напрасный день. За тучу — стайкой.
Может, когда-нибудь бог восстанет из кресел
и спасёт последнюю чайку.

Когда твои серебряные посланцы придут за тобой, то глупо на них кричать, — просто лети вместе с ними… Взяв тебя с собой, они изменят направление, и вас будет четверо, улетающих прочь. Карлос Кастанеда

На чёрном своде тени высших птиц лежат.
Услышу тихий шёпот у порога.
Мы попрощаемся. Они не так спешат.
Они поймут и подождут немного.

Не надо слов. Подумаешь, что разные пути.
Мне так идёт серебряное платье.
Единственный! Не плачь, не допусти
последних обличающих объятий.

На чёрном своде крылья высших птиц дрожат.
Ты улыбаешься? Да, правда, ты спокоен.
Рубинов горсть мне с лезвия ножа
ты даришь ослабевшею рукою.

Прощай. Пора. Ты слышишь клёкот? Знак?
Они зовут. Я полечу далёко.
Я стану тенью из простого сна,
без горечи, без страха, без упрёка.

Как хорошо манить из чёрной высоты!
Я это небо крыльями покрою.
Я здесь посланцем. Мой любимый, ты?
Теперь и я посланцем — за тобою.

Прохладно. Ветрено. Пустынно.
Едва-едва.
Лишь бродят медленно и длинно
слова.

На землях времени и лени
белым-бело.
Перед минувшим поколеньем
стекло.

Здесь остающиеся мимы.
Ладоней — сад.
Жить можно медленно и длинно —
назад.

Расшмякнуто недоумённы…
Всегда везло.
Но врёт, как зеркала в гримёрной
стекло.

На лбы охлёстом ветер буйный,
но в лица — твердь.
Там, впереди, кому-то трудно
терпеть.

У сломя голову бегущих:
как там — светло?
В потёках от кофейной гущи
стекло.

Лишь отраженья различимы.
Кивок назад.
Здесь остающиеся мимы.
Ладоней — сад.

В глубокой темноте на гранях вечности,
где нет изломов, лет и ожиданий,
когда безмерна грусть, — на бесконечности
лишь остаётся свет воспоминаний.

Страстей постигших выжженные мумии
(у них не лица — шрамы поцелуев) —
такая сладкая надежда на безумие,
когда живёшь, события минуя.

Мгновенных взглядов стоптанные трупики
к глазам остывшим робко примеряя, —
одна возможность быть простым и глупеньким
в пустом покое призрачного рая.

Кусочки смеха звонкими монетами
задребезжат над тихими полями
мгновеньями, неспитыми, неспетыми,
и никогда не начатыми днями.

Из рук подаренных навяжем ожерелия,
а из сердец мы накуём кольчуги,
но здесь никто не целит в межреберие,
никто не рвёт протянутые руки.

Есть только тени — светлые, нечёткие
и острые — как клинья у кинжалов;
есть только жизни — прошлые, короткие —
всё, что когда-то ныло и мешало.

Есть в темноте одни воспоминания —
в глубокой темноте на гранях мира.
И выжить в них последними стараньями
одной мишенью призрачного тира.

Иду я, странный и пустынный,
из года в год, из века в век,
бессмысленный и беспричинный,
нелепый, как июньский снег.

Застенчиво врастаю в роли
под стук безжалостных колёс.
Реальней времени и боли
живу — непонятый колосс.

Неслышный и страдает молча,
и, чуждый цели и сохи,
людей и звёзды обестолча,
рождаю мёртвые стихи.

Последыш Рака и Дракона,
печальную судьбу нести:
до предназначенного трона
взад наперёд не доползти.

Мне остро чувствовать минуты.
Мне знать жестокую любовь
и под божественные ссуды
стать нищим, как ни философь.

Мне быть художником мгновенья
и пряно жить как пьяно пить,
в настырной вечности движенья
понять, но не осуществить.

Мне много думать, делать — мало,
искать ненадобных причин,
чтоб время вдребезг разбивало
надежды выбранных личин.

Мне быть красивым и тягучим
лишь для себя как для себя,
когда, восторженно мяуча,
я выберу прожить любя.

Любить моря, бояться глуби,
петь в тучи, падать с высоты —
и ждать, что кто-нибудь уступит —
из жалости из доброты.

Иду, дурной и безнадёжный,
из года в год, из века в век,
предпринявший неосторожно
путь под названьем Человек.