— Вон, вон, смотри!. Не туда. Э-эх! Да не пялься слишком.Чуть-чуть смотри! Что делают, ой, что же делают! — громкий тёть-Валин шёпот вывел Танюшу из состояния оцепенения, и она, подбадриваемая соседкой, стала вертеть головой по сторонам в поисках того, что привлекло внимание тёти Вали.

Первым делом взгляд её остановился на самой тёте Вале и нечаянно зацепился на несколько секунд, потому что, как бы Таня ни привыкла к этому явлению, оно всякий раз продолжало удивлять взор живописностью и определённой долей юмора.

Тётя Валя представляла собой низенькую, довольно полную женщину лет сорока, с большими серыми глазами на круглом желтоватом лице, обрамлённом белыми кучеряшками, и это зрелище было бы , наверное, очень уж обыкновенным, если бы не странный наряд: тётя Валя была одета в детские курточки, а точнее — в пять детских курточек разных цветов и фасонов; по одной было натянуто на руки, ещё две, связанные рукавами, приходились на спину и живот, а пятая, ярко-красная с жёлтым капюшоном, была нахлобучена на голову.

Таня непроизвольно улыбнулась, но и тут же немного позавидовала, потому что сама уже порядком продрогла, а пуговицы, как известно, нисколько не греют, даже если их очень-очень много.

— Да чего же ты зеваешь? Смотри! Там вон, видишь, тёмненький такой, а возле него тот, который всегда, — тёте Вале уже занетерпелось от таниного ротозейства, и она руками повернула танюшину голову в нужном направлении.

Тот, который всегда, действительно стоял метрах в семи от них у контейнера, где продавались игрушки.

Таня очень любила этот контейнер и даже присмотрела себе в тайные товарищи большого белого пушистого медвежонка с шёлковой ленточкой на шее, который всякий раз встречал её чёрным блестящим взглядом, значащим озорное: а вот я опять не продался! — и Танюша тихонько радовалась вместе с ним.

Теперь медвежонок лапой задевал шевелюру очень спешащей женщины, торопливо складывающей в огромную клетчатую сумку детские пистолетики. Таня увидела, как какой-то незнакомый темноволосый парень как-то неуклюже перегнулся через её руки и что-то спросил у продавца. Тот, стоящий очень прямо и смотрящий на второго, знакомого всем, кажется, не ответил.

Время вдруг замедлилось, картинка стала чётче и ближе. Вот женщина перебирает пистолеты в шуршащих кулёчках, вот темноволосый нагибается и тоже начинает будто что-то выбирать, а вот тот, который всегда, достаёт нож и срезает у женщины с пояса сумочку, бросает её в пакет, очутившийся неведомо как в его руке, и неторопливо отходит. Продавец нервно чешет голову и глядит на тёмного, тот улыбается ему и тоже уходит. Женщина продолжает заниматься пистолетиками. Продавец нагибается и что-то тихо ей говорит. И - оп! - время опять побежало быстро, как прежде, всё вдруг засуетилось, заголосило.

Таня закрыла уши руками, но даже так слышала пронзительный женский плач, такой, будто на похоронах, слишком горький для такого случая, отчаянный.

— Вот дурёха! Опять ревёшь? — тётя Валя протянула Танюше салфетку, — На, утрись. Ну, чего ты?
— Как, ну как же они так могут? — Таня не хотела плакать, но предательские слёзы всё катились и катились по щекам.
— Дак не тебя же. Не будет ротозейничать.

Но Таня ничего не слышала, в ушах гудело, всё вокруг было противно и не по-настоящему. И такая великая обида закипела в душе, что даже смешно, наверное, было через всё от её грандиозности, — обида на мир, на людей, на страну. Танюша громко всхлипнула и произнесла, спотыкаясь на словах:

— Очень, тёть Валь, за страну обидно…
Тётя Валя, поправляющая в это время курточку на голове, замерла на секунду, а когда смысл слов вполне дошёл до её сознания, взорвалась радостным, рассыпчатым смехом, так, что даже слёзы выступили из глаз. И Тане вдруг тоже стало смешно, хотя и было внутри очень больно и грустно, но она была молодая девчонка, смешливая, как и все в её возрасте, а потому тоже расхохоталась, мастерски, с переливами. И так они вместе смеялись минут пять: одна до слёз, другая — сквозь слёзы.

— Чего, девчата, весёлые? Распродались?
Таня ойкнула и замолкла. У стола с её блестящим товаром стоял охранник Саша в зелёной тужурке, с рацией в руке, сильный, симпатичный, — тайная зазноба всех молоденьких реализаторш и, может, Танюши тоже, только совсем уж тайная, такая, что и сама она не разглядит.

— Иди, иди, работу делай. Вон, твоя радива болтает, небось по делу, — тётя Валя махнула на Сашу рукой, будто отгоняя назойливую муху. Она очень не любила начальство, налоговую полицию, хозяина, милицию и охрану, а тем более молодых бритых парней, наглых и самоуверенных. Один из таких три года назад охмурил её дочь, а потом бросил, и теперь вот топал по её маленькой однокомнатной клетушке белобрысый карапуз, скучал по непутёвой маме, исчезающей время от времени, терроризировал горячо любящую бабушку и требовал чего-нибудь — игрушек, сладкого — того, что надо покупать за деньги, которых вечно нет. И, не сумев уберечь дочь, тётя Валя теперь старательно оберегала молоденькую соседку по контейнеру в надежде, что той, быть может, уготовано лучшее будущее.

Вообще тёте Вале было жаль этих девчат, вчера закончивших школу, не поступивших учиться дальше то ли от недостатка средств, то ли от нехотения, и оказавшихся вроде как не у дел. Одних, порасторопнее, подбирали замуж, другие пускались во все тяжкие, а третьи - и таких было большинство — оказывались здесь, в этом городе зелёных металлических ящиков, набитых вещами, в городе со своими законами, где хозяевами были негры, арабы и вьетнамцы, а белые люди приходились им слугами, на которых можно было накричать за просто так, с которыми можно было шутить и смеяться, а через час выгнать с работы за то, что забыл какую-то чёртову цену, скачущую вечно вверх-вниз за неугомонным долларом.

Тётя Валя вдруг вспомнила, что ей досталось сегодня за получасовое опоздание (купала внука) и ещё больше обозлилась:

— Ходят тут всякие, товар загораживают, работать мешают. Ты, Танюха, возьми салфетку, утрись, а не то раскраснелась вся и нос мокрый.

Танюша смотрела вслед удаляющемуся Саше и думала ни о чём.

— Ты чего ревёшь всегда?
Таня встрепенулась и, уже не помня того, что было десять минут назад, переспросила:
— Что?
— Слушай, каждый же день видишь, как вокруг воруют, как обманывают, и всё ревёшь, ревёшь. Разве ж можно всё так близко к сердцу принимать? За всех переживать — нервов не хватит. А законы здешние не переменишь.
— А, вы об этом, — Танюша выбрала из горки пуговиц, которую должна была рассортировать, одну, самую необычную - золотую, неправильной формы, с красным и зелёным глазками, — и протянула её тёте Вале:
— Смотрите, какая чудная. Золотая и непонятная.
— Да. Красивая. А дай-ка её мне.
— Большие по 60 копеек, маленькие по 30. Нитки — 4.50 моток, — привычно, скороговоркой, бросила через стол Таня, а потом уже тёте Вале:
— Но ведь вдруг заметят?
— А ты смотри, сколько у них пуговиц. А в этой куче всё равно почти все разные. Наверняка из отходов, у них бесплатно, а у нас втридорога. Видишь, тут и плохие есть, от времени зелёные. Не бойся, это же неучтёные.
— А зачем вам такая пуговица? — Тане вдруг стало жалко отдавать эту красивую, захотелось взять себе, хоть и не к чему, но всё равно, просто так, чтобы иногда смотреть на неё и думать: какая красивая.
— Дочка блузку себе шьёт, белую, а эта пуговичка, наверное, подойдёт.
— Подойдёт, — прошептала Таня, отдавая пуговицу, а самой было жалко-жалко. Но вдруг она застыдилась этой жалости, потому что пластмасска ведь, безделица, и не её вовсе, и ей совсем не нужная, и, порывшись в золотистой кучке, Таня нашла ещё несколько наиболее симпатичных пуговиц и протянула их тёте Вале:
— Берите. Что-нибудь из этого обязательно подойдёт, — и, вернувшись к своим пуговицам, Танюша погрузилась в задумчивость. О чём она думала, и сама , верно, не вспомнила, если бы кто спросил, но скорее всего - об этих маленьких круглых золотистых штучках, причудливо разукрашенных, с разными выпуклыми картинками. На одних были изображены диковинные цветы, на других - странные птицы, на третьих и вовсе непонятно что, но все вместе, в куче, они сияли своими пластмассовыми тельцами, покрытыми позолотой, и казались бесценным сокровищем, поднятом в тяжёлом кованом сундуке со дна океана.

— Девушка, я третий раз уже спрашиваю: сколько стоят вот эти пуговицы?
— Да, извините, 30 копеек штука.
— А оптом?
— 25.
— Дайте, пожалуйста, 100 штук.
— Конечно, — Таня засуетилась, обслуживая покупательницу. А потом записала о покупке в блокнот и, встав со стула, начала припрыгивать на месте.
— И - раз, и - два, и - три…
— Холодно?
— Ветер.
— Что ж ты так легко оделась?
— Не знаю.
— Эх ты, держи, — тётя Валя взяла длинную палку, сняла откуда-то сверху ядовито-зелёную мальчуковую курточку и накинула Танюше на плечи, — Ты маленькая, тебе как раз будет, только не загрязни.
— Спасибо, — Таня просунула в рукава руки и почувствовала, как приятное тепло проникло внутрь её тела, — Так здорово!

Танюша пристроилась на стуле поудобнее и стала ждать покупателей. Ждала, ждала, пока не разбудил её строгий голос, неправильно говорящий по-русски:

— Девущка, спищь? Таня, спищь? Почему не смотрищь за товаром?
Таня дёрнулась испуганно и открыла глаза, но сознание никак не хотело возвращаться, блуждая где-то в далёких, сказочных краях.
У таниного контейнера, навалившись животом на стол, стоял невысокий темнокожий араб, заросший пятидневной щетиной, облачённый в жуткую жилетку с миллионом карманов.
— Как идут дела? Много продала?
Таня усилием воли подавила зевок и хриплым со сна голосом ответила:
— Так себе. Как всегда.
— Почему спищь?
— Я не сплю, — Таня испугалась, что сейчас её начнут ругать, но араб, видимо, был занят какими-то другими своими проблемами и потому, не слушая её лепета, сказал:
— Сдавай кассу. На сегодня всё. Пришла налоговая. Пока закрываем. Пойду с ними разбираться.
— Саир, мне завтра приходить?
— Да, конечно, в шесть и не опаздывай. Складывай пока пуговицы, я сейчас, — и араб умчался, ловко лавируя между тележками, снующими по проходу.
— Уходишь? — тётя Валя , расправившаяся только что с очередной требовательной покупательницей, завидовала Тане.
— Ухожу.

Больше они ничего не говорили, потому что Танюша на сегодня была свободна, и её мысли и душа были уже за пределами этого металлического города, населённого множеством вещей, живущих своей молчаливой, насыщенной жизнью и охраняющих своих подданных, суетливых и мерзлявых, -- а тётя Валя ещё не отбыла свой срок и оставалась пленницей курточек, распятых на плечиках и равнодушных к собственной судьбе.

Закрыв контейнер и рассчитавшись с арабом, Таня быстро-быстро, не смотря по сторонам, пошла по лабиринту зелёных железных улиц, крытых дырявым шифером, безошибочно угадывая направление; она почти убегала отсюда, стремясь вдохнуть чистого воздуха, не отравленного тёть-валиными сигаретами, и захватить глазами огромный кусок неба, какой только поместится во взгляде. После этого оставалось только жить и сесть на автобус. Таня поехала домой.

Вечером того же дня, когда уже почти стемнело, Танюша пошла в порт смотреть на корабли. Она делала это каждый вечер, если только не очень уставала. Лёгкая работа - продавать пуговицы, правда, но и от неё почему-то болит голова и ещё что-то, наверное, душа. Но сегодня Тане повезло: её отпустили пораньше, и вот теперь она могла сидеть на бетонной ступени, подложив под себя ладошки, и, болтая ногами, смотреть вдаль, на чёрное Чёрное море.

Должно быть, лучше пристали бы к такому моменту какие-нибудь поэтические образы и философские мысли, но Танюша просто думала всего лишь о том, что море - это как большая ванна, наполненная водой, солёной, и ничего эдакого и грандиозного в этом нет. Но тогда непонятно, почему жутковато, когда смотришь вниз, на тёмную пучину; может, оттого, что там живут всякие чудовища? Хотя акул в Чёрном море нет, кажется. Или есть? На всякий случай Таня поджала ноги и положила на колени подбородок.

Как здорово было бы поплыть куда-нибудь далеко, в другие страны, посмотреть на людей. Хотя арабов и негров Таня уже знала, даже лучше, чем хотелось бы. Или вдруг они у себя на родине живут не так, как здесь, а как-нибудь по-особому, интересно? Там же города всякие древние. Или уплыть, например, в Америку. Но Таня не любила заносчивых американцев, про которых всё знала из телевизора, и, если говорить начистоту, она была скрытой патриоткой своей страны, скрытой, потому что сейчас это было немодно и даже смешно.

Танюше показалось скучно думать про страны и патриотизм, и потому она перестала думать вообще о чём-нибудь конкретном, ведь так здорово просто сидеть вечером, глядеть на звёзды, на море, на корабли, ловить ноздрями пряный морской воздух, ощущать всем телом ласку прохладного ветерка. Над её головой кружили чайки, под ногами плескались волны, и мир казался волшебным, огромным, красивым.

Вдруг Таня услышала, как сзади кто-то подошёл, но не совсем к ней. Таня оглянулась. Человек сел на пирс где-то в пяти метрах от неё и, кажется, не хотел замечать её присутствия. Тане стало не по себе. Она не любила, когда кто-нибудь находился рядом в минуты её общения с морем.

Чуть-чуть ещё посидев в надежде, что человек уйдёт, Таня поняла, что тот расположился надолго, и поэтому прийдётся уйти ей. Но, однако, было уже и поздно. Взглянув на часы, она осознала, что мама давно ждёт её домой. Танюша встала, ещё раз взглянула на море, вдохнула глубоко, будто пытаясь вобрать в себя этот вечер, и пошла к берегу по серой бетонной дороге.Проходя мимо незваного товарища по вечернему любованию морем, Таня невольно замедлила шаги и с истинно девичьим любопытством оглядела его.

И вдруг в этом любителе чаек, ветра, неба, моря, звёзд, луны и кораблей Танюша узнала молодого темноволосого вора, которого видела сегодня днём на рынке; её сердечко забилось часто-часто, к глазам подступили зачем-то слёзы (вспомнилась всегдашняя обида: как могут люди быть нечестными), она побежала, и бежала уже до самого дома, а у подъезда остановилась и вслух произнесла:

— Что ж, есть профессия - вор, а есть профессия — продавщица пуговиц, — и потом плакала дома, пока не заснула.