Профессор был смешон. Белые пушистые волосы (не волосы — волосики) были вздыблены облачком над его мелкой птичьей головой, он тряс ею и что-то бормотал себе под нос, как будто читал с листа, но он не читал, а просто проговаривал давно заученный текст — текст, который говорил, должно быть, в трёхсотый раз, поэтому все интонации менялись на автомате и, казалось, даже движения бровей были выверены именно для этого, например, высказывания, а взгляд в аудиторию при констатации какого-нибудь факта был отработан настолько мастерски, что производился почти без участия глаз. Профессор говорил что-то о древних религиях, хотя мог говорить о чём угодно, а мог и не говорить вовсе: его всё равно не слушали.

В аудитории сидело примерно сто студентов, половина из которых спали, бросив головы на скрещенные на партах руки (как-никак первая пара в понедельник), а остальные делились между собой впечатлениями от проведённых выходных. В аудитории стоял равномерный гул, как возле осиного гнезда, но профессора это, по-видимому, не очень беспокоило. Наверное, этот забавный старичок был всё-таки по-житейски мудр и понимал, что студентов-первокурсников в тёплое осеннее утро понедельника вряд ли могут интересовать религиозные воззрения давно вымерших народов, хотя я подозреваю, что дело было всё-таки в том, что мы были математиками и история религии для нас был хоть и обязательный, но второстепенный предмет и, может быть, своих студентов- историков, филологов этот божий одуванчик строил строго и сердито.

Как бы то ни было, мы учились тогда на первом курсе мехмата, шанс вылететь после первой сессии был очень реален , поэтому хотя бы присутствовать на всех парах мы были обязаны. Что мы, собственно, и делали. Однако дальше простого визуального присутствия на нематематических парах дело обычно не шло. Мы не вступали в дискуссии с преподавателями, не задавали вопросов, даже практически их не слушали, а они ведь к этому не привыкли, проводя занятия со студентами со своих кафедр, поэтому вечно жаловались на нашу пассивность. Но в конце концов отчаивались и просто отчитывали свой материал, что, собственно, нас устраивало. Мы на этих парах доказывали друг другу теоремы, передирали домашние задания, готовились к контрольным, просто болтали.

Но в тот понедельник всё с самого утра было как-то не так. В троллейбусе не удалось ускользнуть от контролёра и поэтому часть пути до университета пришлось идти пешком. Дома кололись углами, а светофоры назло спешили зажечь красный свет и смотрели, не мигая, как я долго стою на тротуаре, а к моим ногам падают мёртвые порыжелые листья. На пересечении Пушкинской и Греческой на меня напала какая-то жёлтая иномарка, чуть не цапнула за правый бок и скрылась, кашляя дымом. Я опоздала испугаться и поэтому дошла до места почти в хорошем настроении, но только, пожалуй, как-то острее воспринимая действительность.

Очень хотелось есть, так как я , по обыкновению, не успела позавтракать, но буфет был ещё закрыт, да и пара должна была начаться с минуты на минуту, поэтому я поспешила по широким мраморным лестницам на третий этаж. В коридорах было многолюдно, то и дело кто-то окликал, здороваясь, я бросала мимоходом что-то в ответ и спешила дальше. Когда я зашла в аудиторию, она была уже заполнена моими однокурсниками. Преподаватель стоял у стола и, суетясь, перебирал какие-то бумаги. Я прошла к задним партам, кивая знакомым на ходу, и вдруг зацепилась за паутинку. Она висела в воздухе, звонкая и натянутая, как струна. Когда я задела её, паутинка издала жалобный тонкий "дзинь", натянулась до предела и лопнула, оцарапав мне руку. Из еле заметной ранки вышла капелька крови и тут же застыла малюсенькой алой бусинкой. Странно.

Поискав свободное место, я села рядом с длинноволосым неопрятным парнем по имени, кажется, Ваня. Он быстро набрасывал на мятом листке бумаги короткие строчки: писал, должно быть, стихи. На меня он не обратил внимания, но мне, собственно, это и было нужно: я собиралась выспаться до второй пары, на которую была назначена контрольная работа по матанализу.

Началась лекция, преподаватель, смешно потряхивая пушистым облачком волос, стал бубнить свой текст. Я уронила голову на руки, но заснуть мне не удалось. В животе настойчиво урчало. Хотелось есть. Стало как-то тоскливо и одновременно очень понятно, что природа этой тоскливости есть очень земная и какого-то низкого что ли уровня: тоска сосредотачивалась в районе желудка.

Сосед по парте Ваня, грызя ногти и раздражающе избегая взгляда в глаза, предложил сыграть в четверостишия на заданную тему. Я подумала, что меня это развлечёт-отвлечёт и задала ему лиловую ночь, не придумав на голодный желудок ничего более умного. Он выдумал для меня цену страсти (я, услышав задание, поморщилась Ване в лицо, но он сделал вид, что не заметил), и мы на некоторое время уткнулись в свои конспекты, чёркая на полях и уже оба грызя ногти.

У Вани вышло:

 
Утром я был жив.
Днём я был жив.
Вечером я был жив.
Ночью устал и стал — миф.

Ну, конечно, я не приняла это, аргументировав отсутствием эпитета лиловая, описывающего ночь, но Ваня, мерзко шипя, стал доказывать, что в его шедевре выдержано настроение лиловости, а это значит, что задание выполнено. Затем, вдруг осознав, видимо, что я спорить не буду, потребовал моих стихов. Ну что ж, я развернула к нему свой конспект, он попытался что-то прочитать, но не смог, пожаловался на неразборчивый почерк. Тогда читать пришлось мне, шёпотом, чуть не в его грязное ухо:

 
Странно: раны. Постоянно — раны.
Больно. Странно. Кровь в карманах. Раны.
Цены: тонны стонов. Стоны ценны. Раны —
Цены страсти. Страсти — ценны. Странно.

Когда я прочитала свои четыре строчки, мне сразу стало очень скучно и неприятно сидеть с этим Ваней, мне совсем не хотелось выслушивать его мнение о моих стихах. Я тут же отодвинулась на дальний конец парты и положила голову на скрещенные руки.

Но заснуть не удавалось. Мой живот требовал еды. Вчерашних шесть-семь чаёв и ничего кроме за день мой организм никак не хотел принимать за нечто съедобное. Я стала рыться в карманах.. Денег, конечно, не было. Ваня, злобно глядя, наблюдал за моими действиями. Мне вдруг захотелось сделать ему какую-то пакость, но ничего пакостного не придумывалось.

Мой взгляд упал на мелкий порез на моей руке, где застыла капелька крови. Я зачем-то слизнула её, и вот тут пришла в голову мысль, как можно этому Ване отомстить. За что? За неопрятность, за какую-то тупую глупость, за моё странное настроение, за грязные уши и злобный взгляд, за то, что он вообще существует, не замечая своей нелепости.

 — Одолжишь мне денег? — спросила я у него. Он не ожидал такого вопроса, а потому не смог сориентироваться и соврать. Полез в карман и вытянул потёртую мятую десятку. Я не спрашивая перехватила бумажку, зная, что не отдам долга.
 — Спасибо.

Профессор продолжал бубнить свой текст. Мне стало его почему-то жалко, и вообще непонятилось, зачем всё вот это нужно: аудитория, пустые слова, собрание молодых тел, от которых упруго слова эти отталкиваются. Мне захотелось уйти.

Я встала и прошла от задней парты через всю аудиторию к двери. Профессор, глядя на меня, продолжал лекцию. Я почему-то ничего ему не сказала и просто вышла за дверь. Сразу стало как-то легче дышать и внутри появилось очень приятное ощущение свободы. Мало кто из людей в утро понедельника может похвастаться таким внутренним самоощущением. Это даже почти заглушило чувство голода. Почти.

Но теперь, имея время и деньги, я могла позволить себе что-нибудь перекусить. Размышления на столь низменную тему принесли мне сладко-тягучее медленное наслаждение. Итак, что я могла проглотить: рогалик (два, три, десять) в буфете, или мороженое (пирожное) в кафе, а можно вообще было купить кусок колбасы в магазине и зарубать его на скамейке в парке. Вариантов было много, контрольная на второй паре отодвинулась на вовсе неразличимый план.

И тут я вспомнила, как девчонки из моей группы рассказывали про новую пиццерию, которая открылась недавно на соседней улице. Там была фантастическая еда, если верить их утверждениям. Ну конечно, время своей свободы необходимо было использовать по максимуму! Решено: я шла есть пиццу. Выйдя на улицу, я удивилась, что свет был ярок необычайно, что дома как-то странно и неожиданно перегораживали улицы, что люди забывали на мне свои взгляды. Через минут пять я даже вынуждена была отряхнуть свой плащ, на котором эти чужие взгляды горстью повисли. Странно, странно.

Пиццерию я отыскала с трудом. Она как будто была спрятана от лишних глаз, врыта в подвальчик под совсем прикрывающим его балконом — так что неброская вывеска совсем не могла быть никем замечена. Я отыскала её лишь потому, что внимательно-дотошно искала, в пятый раз проходя по одному и тому же переулку.

Заметая неровные ступеньки полами плаща, я спустилась по крутой узенькой лестнице. Я еле смогла открыть дверь — настолько тугая пружина её держала, мне даже мельком подумалось о том, что, может быть, с другой стороны двери несколько человек вцепились в ручку и держат, не желая меня пустить. Представив эту картину, я вдруг разозлилась, получше упёрлась ногами, и дверь таки поддалась. Протиснувшись в образовавшееся отверстие, я очутилась в небольшом уютном кафе, каких пруд пруди по всему городу. Полутемень, сигаретный дым, круглые небольшие столики, бордовые скатерти, чёрные пластиковые пепельницы.

Посетителей было двое: какая-то толстая несимпатичная тётя, что-то всё евшая и евшая, не прерываясь ни на миг, и дяденька лет, может, сорока — тоже толстый и тоже евший как-то очень длинно во времени. Мне на них смотреть стало сразу же скучно, и я поспешила пристроиться в самом тёмном уголке.

На столике лежало меню в синей папке, я потянула папку к себе — она оказалась опутана паутинками, которые лопались с громкими "дзинь" одна за одной.

Меню оказалось несколько странным: в нём повторялась одна и та же строчка на нескольких страницах. "Пицца с мясом — 9+1" Никаких напитков, ничего больше. Смешная цена — но у меня и было ровно столько денег, сколько требовалось (хотя, конечно, подумалось, почему это цена записана в виде суммы; но такая запись даже понравилась, как всегда нравилось всё математическое — условные обозначения, знаки операций — показалось родным и именно для меня)

Очень суетясь (совсем без причины — мало посетителей, время медленное), ко мне подскочила молодая девушка без униформы — одета она была в джинсы и малиновый свитерок — и как бы мимоходом спросила, что я желаю заказать. Поначалу я не поняла, что она от меня хочет, так как не узнала в ней официантку, но она, казалось, куда-то безнадёжно опаздывала и поэтому почти с раздражением переспросила:
 — Что Вы желаете заказать?

Вопрос показался мне неуместен, учитывая отсутствие разнообразия в меню, поэтому я промолчала (хотя не так: я попыталась ответить, но у меня, как часто бывало, это не получилось): у меня вообще привычка молчать, когда ко мне явно обращаются, не назло и не с умыслом, а просто потому, что уже через мгновение после любого вопроса, ко мне обращённого, мне вдруг показывается этот вопрос странен и непонятен, как будто он произнесён на чуждом мне языке, я некоторое время пытаюсь расшифровать этот язык, но тот, кто задаёт вопрос, обычно к тому времени, что я успеваю перевести его слова на свой внутренний диалект, придать ему (вопросу) целесообразность, ответить на него про себя, а затем внутренне же вычленить из ответа главные тезисы и слить, так сказать, воду, а потом ещё и переформулировать это всё в приемлемые для внешних контактов выражения — так вот тот, кто задаёт вопрос, уже успевает соскучиться и либо решить, что я вопроса не слышала, либо, что я не пожелала на него ответить. Девушка-официантка не оказалась исключением. Пока я выбирала из всех цветистых выражений, родившихся у меня в уме в ответ на её незамысловатый вопрос, самое приемлемое, она просто развернулась и куда-то убежала, так что я, оглядевшись кругом, даже подумала, что мне она привиделась.

Пару минут я старательно отворачивалась от жующих тёти и дяди за соседними столиками и всё решала, как бы мне кого-нибудь позвать, потому что муки голода становились просто невыносимыми. Но звать никого не пришлось. Давешняя девушка проворно вылетела из боковой двери с подносом в руках. Чуть не врезавшись с разбегу в мой столик, быстро поставила на него тарелку и, без единого уже слова, вновь поспешно скрылась.

На тарелке дымилась пицца. Много сыра, кусочки чего-то там и просто волшебный запах, от которого мой желудок вдруг очень болезненно съёжился, а потом также болезненно расправился и продолжал так "дышать", чмокая воздухом внутри, засасывая всю меня внутри. Я не в силах была терпеть более ни мгновения и стала есть-есть-есть…

Божественный вкус. Я не смогу его описать. Божественный — этим всё сказано. Никогда в жизни до этого момента я не пробовала столь вкусной еды. Это как будто даже и едой-то не было, а было генератором наслаждения — низкого, животного, обволакивающего внутренности удовольствия. Я чувствовала эту еду каждым квадратным миллиметром моего рта, каждой клеточкой моего желудка — всё внутри восторженно чавкало, обсасывало и просило (молило) ещё.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, несколько минут, может, несколько часов, но иногда, когда я пытаюсь припомнить всё до мельчайших подробностей (мой желудок плачет в такие моменты), мне кажется, что прошло несколько дней, пока я сидела за маленьким круглым столиком в полуподвале, зажмурив глаза от невозможности вытерпеть более информации от мира, чем давала эта волшебная пища, — и ела-ела-ела…

Потом всё произошло, как в скомканном сне, когда красочно вживаешься в красивые приключения, а потом кто-то внезапно будит, но мозг ещё пытается успеть в ускоренном темпе пройти все оставшиеся этапы до логического завершения, и весь мир вертится-вертится, но никак ничего не успевается, — и потом ещё долго-долго необъяснимо тоскливо втискиваться в бодрую реальность.

Меня разбудила девушка-официантка. Она как-то сразу возникла прямо передо мной, выдернула из рук моих вилку, смахнула на поднос пустую тарелку и всем своим видом торопила-торопила меня. Ещё ни одной клеткой тела не проснувшись, только молекулами воздуха, облепившими меня, учитывая реальность, я как под гипнозом поспешно стала рыться в карманах плаща, нашла помятую десятку, сжала её в кулаке, превратив в бумажный шарик, и выложила этот шарик на протянутую ладонь девушки. Та, не расправляя купюры, отправила её в карман, выудила оттуда почти настолько же мятый рубль и протянула мне.
 — Сдача.

Я, уже постепенно приходя в себя, недоумённо смотрела на протянутую бумажку и не брала её, никак не понимая, зачем же сдача. Девушка по-прежнему куда-то спешила, она казалась раздражённой из-за того, что я замешкалась. Сбросив скомканную бумажку на стол, она вдруг поставила туда же поднос, который держала в руке, и крепко ухватила меня за запястье левой руки.

Я никак не успела отреагировать. Всё произошло так быстро, что я даже сейчас не могу припомнить, как же всё-таки это происходило. Припоминается, что в правой руке девушки откуда ни возьмись появился большой кухонный нож, она прижала мою руку к столу — так крепко, как будто была мужчиной, но и из более слабой хватки я не могла бы вырваться — настолько все её действия были быстрее моей реакции на события — и просто со всего размаха опустила нож остриём на стол. На траектории полёта ножа была моя рука, я заворожено наблюдала, как нож легко проходит сквозь моё тело, как корчатся, разрываясь, мои живые клетки. Мизинец легко отскочил в сторону, немного прокатился по столу и упал на пол. Девушка проворно нагнулась, подобрала мой палец, сунула его в карман узких джинсов, слегка запачкав их кровью. Я смотрела, как карман оттопырился и начал изнутри темнеть, влажнея.

И в это мгновение мне стало очень-очень больно. Так пронзительно больно мне в жизни ещё не бывало. Я чувствовала, как глаза мои выпячиваются из орбит, я смотрела на истекающую кровью кисть своей руки, но не кричала. Невероятным усилием воли я сдерживала родившийся во мне звериный вопль, топя его внутрь. Весь мир как будто знал, что кричать не надо, что это не поможет, что всё произошло именно так, как должно было произойти, и кричать просто смешно. Но момент не был смешон — поэтому я должна была удавливать в себе крик. Момент был просто обыкновенен.

Я вскочила со стула, сунула руку в карман плаща, придавливая обрубок к своему боку (так стало в тысячу раз больнее, так что я чудом не потеряла сознание от боли) и бросилась к двери. Я дёргала дверь одной рукой, но та не поддавалась, пока наконец кто-то с другой стороны не помог мне. Я столкнулась с входившим в кафе молодым человеком. Он улыбнулся мне, попридержал для меня дверь своей рукой, и я долго-долго протискивалась в образовавшееся отверстие, забыв свой взгляд на его трёхпалой руке с побелевшими от напряжения костяшками пальцев.

Я не помню, как вскарабкалась вверх по крутым ступенькам. Мне было больно. Больно. Больно. Только это отложилось в памяти. На углу переулка чуть не столкнулась с милиционером, бросилась к нему, начиная вынимать искалеченную руку из кармана, но только похлюпала скопившейся там кровью и снова судорожно прижала обрубок к боку: милиционер держал в левой руке дипломат, перебирая по кожаной ручке четырёхпалой своей рукой с торчащим в сторону обрубком мизинца. Он приветливо мне улыбнулся и будто даже подался в мою сторону, но я шарахнулась от него, споткнулась о бордюр. Он попридержал меня за локоть. Мне было дико больно, но я даже смогла процедить сквозь зубы слова благодарности.

В тот день я не попала на контрольную по матанализу. Добравшись до общежития, сама обработала себе рану, перетянула бинтом и легла на кровать, повернувшись к стене. Я пролежала так три дня. Девчонки, жившие со мной в комнате, приходили, уходили, что-то говорили, чем-то занимались. Я всё это не особо помню. Мне было больно, ныл обрубок, и хотелось спать-спать-спать.

Рана зажила довольно быстро. Я снова стала ходить на лекции. Всё было как всегда. Почти.

Теперь я знала, почему многие люди, окружавшие меня, всегда ходили в перчатках — даже в сорокоградусную жару, никому никогда не показывая кисти своих рук. Я тоже купила себе такие перчатки, забив ватой пустой палец: никто настолько пристально не присматривался ко мне, чтобы заметить, что со мной что-то не так.

И тогда же у меня появилась такая игра: я смотрела на человека, на его руки и всё пыталась отгадать, сколько же у него пальцев. Иногда, когда удавалось достаточно сблизиться с этим человеком, свои догадки я или подтверждала или опровергала, основываясь на реальных фактах. Да и сам процесс сближения чаще всего затевался мною лишь из любопытства: а правильно ли я догадываюсь?..

Прошло много лет. Я стала намного опытнее и теперь уже могла успеть под занесённым ножом молниеносно снять туфли и подложить под равнодушное лезвие один из оставшихся пальцев ноги (девушка-официантка понимающе медлила при этом, как будто взглядывая зачем-то в окно), а не давать калечить руки: это обездвиживало на некоторое время, но и быстрее заживало и давало возможность открыто демонстрировать на людях почти полный комплект пальцев на руках; всё получалось гораздо интимнее и для постороннего взгляда незаметнее.

И когда в очередной раз я, не выдержав муки голода, съедала мясо со своих костей в маленькой пиццерии, сосредоточив взгляд и мысли на тарелке, источающей волшебный аромат, вдруг на мгновение отвлёкшись, я заметила за столиком напротив крупного мужчину, который пытался отловить еду на своей тарелке беспалыми культями обеих рук. Иногда ему удавалось донести что-то до своего рта, но чаще кусок срывался и мужчина сопровождал его падение привычной, почти незлобной бранью. Даже казалось, что ему и есть-то не очень хочется.

И тогда мне вдруг вспомнились университетские аудитории, заполненные гомонящими молодыми людьми, и вспомнилось, что я так никогда и не попала на контрольную работу по матанализу, и вдруг захотелось куда-то спешить, спешить. Я встала, не доев своей порции, и хотела идти к двери, но прочные нити тысяч паутинок оплели мою одежду, я разрывала их одну за одной с негромкими возгласами досады от сознания, что всё-таки не успеваю. Мужчина за соседним столиком странно на меня смотрел, выбежала девушка-официантка, но ничего не сказала, а лишь остановилась в дверях, наблюдая за мной спокойным взглядом: казалось, что ей некуда было уже спешить, и только я в этом мире оказывалась безнадёжно опоздавшей — настолько безнадёжно, что в какой-то момент даже узлы паутины как-то ослабли, так что я, рванувшись, смогла подобраться к самой двери.

Я изо всех сил дёргала за ручку, пытаясь открыть дверь, беспомощно оглядываясь на мужчину, который таки смог половчее ухватить кусок пиццы с особенно аппетитными сочными кусочками и уже не смотрел на меня, а вгрызался зубами в божественную пищу. Девушка-официантка, должно быть, соскучившись, ушла, и некому было мне помочь, оставалась надежда лишь на то, что кто-нибудь откроет дверь снаружи.

Осознав это, я внезапно успокоилась, прислонилась лбом к двери и стала ждать. В голове было пусто. Думалось лишь о том, что всё это очень странно. Почти невыносимо странно.

А снаружи кто-то толкал дверь, пытаясь отпереть, но я так устала, что всем телом навалилась на неё, закрыв глаза и думая лишь о том, что всё тут странно…