Объятий чувственно-нетрезвой занавески
студёным телом ловко избегая,
сквозняк притронется ко мне нарочно резко,
простонет: да расслабься, дорогая.

Любимый пёс по давешней привычке
понюхает мне сонную макушку;
я назову его сквозь ночь какой-то кличкой,
он успокоится: жива ещё, старушка.

В другой постели и с другой шалавой
икнёт возлюбленный, не выдержав момента,
а я, погладив шрамик старой вавы,
вдруг захочу, пожалуй, инструмента.

И затоскуется. Комар достанет писком.
И как-то в животе всё пусто слишком.
Вселенский смысл невероятно близко.
Поймём. Себе: ты выдержишь,малышка.

Но не выдерживаю. Больно и щекотно —
из анатомии и из романов — в сердце,
как будто жить — живи, если угодно,
а только пусть не смеет так хотеться.

Вся жизнь, вся мысль, пространство, время, цели
в моём пустом, тоскливом теле сжаты
и существуют где-то на пределе,
но я ни в чём, ни в чём не виновата.

Меня жестоко, страшно раздвоили,
должно быть, налегке быстрей к вершине —
ветра и поиск лучше полных штилей.
Но, чёрт, я так грущу о половине!

Вот снова пёс мне трогает макушку.
Да я жива! Мой вздох тебе порукой.
И остаётся лишь стонать в подушку,
что я живу обыкновенной сукой.

С уверенной грацией чужой обыкновенности
в отредактированном ритме разлинованных суток —
застигнут. Условия незнакомой бренности
исключают слой защитной фамильярности шуток.

Должно действовать иными приёмами.
К непрочувствованным изгибам тела взгляды липнут.
Оживлённое пространство непредусмотренными разломами
берётся, и привычные связи хлипнут.

Глаза приобретают осмысленное выражение.
Что у себя не нашла, ищу на задворках чужого.
При рукопожатии испытываю кровосмешение
и наличие затаённой жажды светлого и большого.

Кожа требует ласки и нежности,
стандартным набором пальцев — нестандартного массажа.
А вдруг по закону когда-нибудевой неизбежности
эта душа вышнуруется из рёберного корсажа?

Неоткрытые родинки будоражат воображение,
запах чуж и тревожен, как нереальные грёзы.
От невозможности объять ощущаю головокружение,
а также — от невозможности рассмотреть определённые позы.

Возбуждаюсь. Руки и улыбки нечаянны.
Новое чужое тело функционирует близко.
Становлюсь дурноватой и отчаянной.
Место соприкосновения — зона риска.

Но вот узнаю мимоходовое движение,
цвет радужной классифицирован в знакомый отлив,
и внезапно восторженное отношение
сменяется подозрительным. Словоохотлив

предмет. Проступают очевидные ценности.
Тело не обнаруживает особенных пятен,
и обыкновенный уровень чужой обыкновенности
становится постигаем и нагляден.

Спадает взрывоопасное возбуждение,
по расшифрованному лицу уже устало еложу.
Но — бац! — наотмашь скандальное рассуждение
и уходит, по полочкам не разложен.

А я тлею от нереализованного желания,
изучаю презрение в предъявленном затылке,
и увеличивающееся расстояние
вопросительней волоска на использованном обмылке.

Бросаю крылья ветрам навстречу,
в глубокой выси подобен богу!
Мой сон привычен, мой вызов вечен.
Сейчас не выйдет? Мгновений много.

Зароюсь телом в замшелость тучи,
напьюсь из молний нектара света
и с пика самой высокой кручи
спою девиз свой: Виват, Победа!

Раскинув крылья, поймав теченье,
так сладко гладить очами глуби
и, нежась в плавном простом движеньи,
вдруг слышать в ветре, что небо — любит.

Отвечу страстно, обняв крылами,
целуя клювом, душой целуя, —
взовьётся песнею над мирами:
О небо, как же тебя люблю я!

О небо, как же тебя хочу я!
Я снова силюсь расправить плечи.
Ещё мгновенье — и полечу я…
Порыв привычен.Мой вызов вечен.

Смешон, наверно, в своём терпеньи.
В спокойном мире мой выбор странен.
Завяз в упрямом сопротивленьи.
Увы, всё тщетно: я — деревянен.

Картонный свод, залитый акварелью,
в размазанных потёках облаков,
сползает серою шероховатой тенью
на лица увлечённых игроков.

Озябла от прохлады королева,
всё кутается в сигаретный дым,
и молит офицер, подкравшись слева:
"Не уходи, давай поговорим.

Смотри, какой восторг, как пахнет вечер,
как ласточка красива и быстра!" —
но королева, в шаль запрятав плечи:
"Пустое; акварель, картон — игра.

Уснул мой конь. А мне вот всё тревожно.
Который день печальный дождь идёт.
А это небо просто невозможно
и ласточкин отчаянен полёт:

Она как ножницами вырезает тучи —
ненастоящая, рисованная жизнь.
И капли так намеренно тягучи
и неестественны в размазанной тиши.

Какой-нибудь ребёнок неумело
на холст кладёт гигантские мазки," —
расчувствовавшись, плачет королева.
Сжимаются невидимо тиски.

Её берёт коварный офицерик —
тот, что шептал про вечер и восторг,
и королева гибнет без истерик —
как шахматный предписывает долг.

Пластмассово ударившись, ложится
на табурет у входа на балкон.
А чёрная стремительная птица
по-прежнему всё вырезает фон.

Приходят и напоминают.
Из рта упавшие алмазы
смотрители камнекопален
с зубами подбирают сразу.

От солнца в гранях тесно-тесно.
Завязнут мутный глаз меж пальцев,
а луч отброшен и порезан
на лбу убитого китайца.

Как ниточки отводят ногтем -
такая трещинка на души -
внутри, невидимо, но где
в кровь расцарапают снаружи.

Обёрнуты вонючей кожей,
им друг от друга твёрдо, колко.
В шкатулках, пыльно непохоже
лежат униженно и долго.

Потом кому-то давят пальцы
и криво отражают женщин,
в щеке бестактного паяца
печатью как слезой трепещут.

И режут животы, как стёкла,
и, в воду скапнув, исчезают.
Их репутация подмокла,
покой событий истязая.

Не выпилить инициалы,
а только в порошок, до ядер.
Забытые провинциалы
лизнут глазами, Христа ради,

и из платка в комод просыпят;
три зёрнышка замрут в паласе,
чтоб, заскучав в болезной сыпи,
внучок, нашедши их, игрался.

За затылки заломлено солнце углами локтей;
зацепившись лучами за стёкла забытого храма,
оно видит случайно: склонённые старые мамы
молят бога за выросших и улетевших детей.

С пухлых губ облизав пену горьких далёких морей,
всё отплакав и вновь возрождаясь прекрасной дамой,
и не знает, что где-то седые и мудрые мамы
вспоминают в молитвах крылатых своих дочерей.

У развилки дороги, где кажется: лучше — левей,
но, однако, сквозь всё, идя трудно и правильно — прямо,
и не помнит, что где-то отставшие слабые мамы
освещают свечой пути сильных своих сыновей.

И если уже надоела тоска пропастей
и жизни, бездарной и мелкой, не жалко ни грамма,
и кончено всё, то вспомни: печальные мамы
любят и ждут своих маленьких взрослых детей.

Но когда не успелось, не вспомнилось? Плача, грустя,
с одиноким лицом стоя у опустевшего храма,
ты почувствуй, что солнце, прощая как добрая мама
поцелует тебя — своё дорогое дитя.

И откроет замки поржавевших тяжёлых дверей.
В обители этой не слышно досужьего гама.
Ты сложишь ладони и скажешь: Господь мой! я, мама,
прошу: береги моих взрослых крылатых детей.