Между улиц и между людей и планет — между,
полной горстью минут в чуть нервно дрожащей руке,
никогда навсегда, а когда-нибудь где-нибудь прежде —
отмученным словом в зачёркнутой лишней строке;

чувством осени в жёлтых сердцах распластавшихся листьев,
фиолетовой тенью алоэ на мокром стекле,
в бумагах на подпись обычных рассветных амнистий,
где печать — поцелуи гранита на коже колен;

переборами клавиш запавшею чёрной костяшкой,
ощущением кем-то расстрелянного фонаря,
маленькой, робкой, неуспевавшей Наташкой,
всегда и однако ни разу намеренно зря;

с холмов принесённой пальцами сложного ветра,
оттенком досады на бледной и мягкой щеке,
погрешностью строгой портняжного старого метра,
размытым рисунком на розовом зыбком песке;

растерянной кошкой над трупом в мужском туалете,
причиной, возмездием, болью, тоской в ноябре,
последним поэтом в приснившемся тысячелетьи
как чайкой в оранжевом море на тихой заре;

печальным ребёнком в простой нетаённой печали
о злом талисмане,невидимом в синей траве;
застывшим мгновением где-нибудь в самом начале,
предчувствием, знаком чужих неспокойных кровей;

учителем чисел; катушкой настойчивых нитей,
сжимающих ловко окружности тоненьких шей,
случайным героем совсем неслучайных событий,
безмолвием в скучном просторе вертлявых ушей;

постигшим несчастьем, брелком на крюке в коридоре,
всего настроением, глаз и лица не тая,
главнейшим итогом в мудрёной и долгой истории —
Я.

Веди, моя звезда,
сквозь лабиринты улиц
в святые города,
откуда мы вернулись,
на дальние холмы,
где каменеют храмы
и где глаза полны
горячего вольфрама.
Где в небе золотом
серебряные луны
как зеркала. Потом
бывает юным
тот, кто пришёл седым
и чьи дороги торны.
Там отдаёшь следы
мгновениям просторным
и не торопишь взгляд
и можно быть раздетым —
совсем, переболя
последнейшим запретом.
Веди, моя звезда,
на давние светила,
где с жёлтого листа
заговорят чернила
о девочке одной
с зелёными глазами,
гуляющей весной
в просторах притязаний.
Раскинулись поля
между двумя домами,
где тёплая земля
соскучилась за нами.

Расстояние между нами — длина белой розы,
цепляющейся за камни знаний.
Натягиваю кокон, растрескавшийся от коррозий,
и жду причитающихся признаний.
Глаза отбрасывают назад, в стойку,
судорогой настороженной силы,
и остаётся медленно сожалеть только,
что некруто так замесила.
Расстояние между нами — два вытянутых вздоха,
нанизанных на тонкие нити;
в пространстве не бывает удобно или плохо,
а лишь уместно для некоторых событий.
Если кошка отгрызает у розы лепестки, значит,
не бывает ничего красиво объективно.
А если она долго громко и горько плачет,
то надо покупать антилюбовь за 4 гривны.
Нельзя уберечь животы от влияния жизни,
можно только зажать дыры руками.
Опасно не трогать сожителя: поди знай,
останемся ли врагами.
Расстояние между нами — повод не помнить лица,
изюминами запечённые в прошлом.
Когда-нибудь всё это обязательно приснится,
только с продолжением более пошлым.
Слова падают камешками и стукаются о колени —
ими можно нагромоздить защиту.
Всеми гениями предшествующих поколений
расстояние между людьми окончательно не просчитано.
Торчим в этом мире наподобие занозы,
заковырнутой в целях самоистязаний.
Расстояние между нами — длина белой розы,
цепляющейся за камни знаний,
изгрызанной сосредоточенной кошкой -
ничто здесь не важно, дескать.
Расстояние между нами можно уменьшить немножко —
до нулевого отрезка.

Скорбящая во тьме о золотом мече...
Спят бархатом небес обёрнутые руки.
Томится в вязком мраке свет очей
и долго гаснет, вылиняв от скуки.

Жемчужин белых тихий перезвон —
от первых слов до гладкой тридцать третьей.
Так звать и не увидеть никого
в глубокой темноте тысячелетий !

Хотя бы жаждать снежных облаков —
высокой нежности , когда не станет боя .
Но в чёрной мгле объятия оков
не принесут покой , не вырвут из покоя .

Жестокое возмездие бескрылого орла -
всего забыл в беспечной сладкой дрёме .
Родится завтра , в прошлом умерла ,
а день , когда жива, — неисчислим и тёмен .

Скорбящая во тьме ... о золотом мече ...
Такая грусть! Ни слабого укора .
Спокойно спит на худеньком плече
всё знающий, но равнодушный ворон .

Разляпаю радуги. Выкарабкаюсь малюткой.
Стравлю из горла ломаные грифеля.
Ещё утром для меня нагородили целые сутки,
а теперь, плечами ёрзая, — вуаля.

Метнулись птицы звонкие — отселе доселе,
ткнулись лобиками, заколупываясь в скорлупу.
Их минуты пахнут сладостью еле-еле
(как мертвец или вязкий рахат-лукум).

Отбив ритмы пощёчинами по циферблату,
брешущему на стороны полчасами до пятиста,
я замечу, что они пользуются медиатором,
выигрывая особенно пронзительные места.

Ругнусь междометием. От подоконника до асфальта —
четверть взгляда по непроложенной колее;
только если нечаянно кто похвалит —
четверть неба в десятки промозглых лье.

Вытрёпывая из улиц перипетии событий —
от снега в марте до несостоявшегося рандеву,
нечаянно обнаружу прячущегося зрителя,
уже отпустившего тетиву.

Пожалею голого — поделюсь оттенком.
Он смутится и убежит, вылепетовав адью.
А я со всей дури долбанусь о случившееся коленкой
и заболею чувствами — всеми шестью.

Я опрокинулась. На знакомый пол. Грудью.
У знакомых ног. Рассыпалась — взглядиками — знакомо.
На длину притяжения. У магнита — вы шутите? —
сопротивление в большое количество равнодушных омов.

Не поднял и полвзгляда. Не подал и четверть руки.
Задумался о другом, наступая на ёжащуюся талию.
Оказалось просто, событию вопреки. Вопреки
атмосферному давлению многопаскалевому.

Уставал и помимо моих черт. Махом.
На задворках. Под прикрытием топорщящихся сторон.
Где там собирать растерявшуюся Натаху?
Одолеть бы бессилия миллионы ньютон.

Выжидал ребёнка. Нервно. Женато. Зыбко.
Оттаптываясь по моему животу, чувствительно столь.
И младенец начинался бодро: либо ошибкой,
либо результатом работы в несколько джоуль.

Помимо меня, ловко приходящейся отдельно,
протискивающейся между сердец,
последний оказывался толст, рыж, мальчик и неужелен
с частотой где-то-раз-в-восемь-лет герц.

И однажды только почувствовал ненароком,
устанавливая мне поперёк горла новый торшер,
что всему существует некоторая подоплёка,
и кровь побежала с силой толпы ампер.

Опрокинулся на пол. Коленями и — грудью.
Отковыривая ошмётки меня, заплакал, коль
мы с ним были уже даже не потенциалы, а, по сути,
бесконечно малая разность в ноль вольт.