Спины жали,
терпли лбы…
Вины, жали
бросил бы?

Скуки, неты —
лишь урок.
В миг ответа —
на курок.

Умны смехи —
как играть.
В чьи огрехи
затоптать?

Солнцы стыли,
зяб лобок.
Тряс не ты ли
левый бок?

Что-то надо,
легче чтоб.
(Кононада
в белый лоб)

Лица мёрли.
Вис упрёк,
Есть в футболе
некий прок:

Гол. Мильонов
пятьдесят
удовлетворённо
спят.

Выси звали,
ныл мозоль;
Бог кромсал
нещадно роль…

Друг! Иди! К другим! Мой дар
чуда, сердца — навсегда:
всех нежданных бед удар
отведёт моя звезда.

Скромный, горький — дар глубин,
неизведанных пещер —
сжатых ртов, сердец, грудин —
всех невыверенных мер —

не сошедшихся в одно,
не сравнившихся и не
обесцененных. Где дно
неиспитых вин в вине?

Вдосталь чуда! Всех дорог,
невозделанных долин —
дым — всех несплетённых ног,
недотронувшихся спин —

всех деталей — дым, угар.
Дым. Всей будущности — дым.
Дом дымов — мой скромный дар
будущим твоим другим.

Отведу: все пряди с глаз,
глыбы с душ, с твоих судеб
чей-то злой глобальный сглаз:
будет дом и будет хлеб.

Дом без звёзд, без яда хлеб,
путь без ям, меня и драм —
без депрессий, синих неб,
без визитов к докторам.

Путь надолго. Сотни длин
без меня прожитых лет —
дар — все площади равнин —
дар из нор — незвёздный свет.

Дар — другие. От других —
дети — дар — без лишних чуд.
Жизнь без рифм. С моей руки —
ровный каждодневный труд.

Друг! Прими! Мой главный дар —
небо без особых дыр.
Чудо сердца — граммы льда —
мир погаснувшей звезды.

Мне сегодня задача — грустней не найти:
переждать, пережить намерение,
удержаться, остаться, суметь не уйти.
Получается? Более-менее.

Всё живёт и визжит, чем живей — тем больней,
и пронзительней, резче движение,
и всё меньше людей, и всё больше теней,
как по правилу — более-менее.

Устоять, не поддаться настойчивой лжи,
ведь бывает, что врёт откровение.
Где взять силы поверить, что мир не изжит,
что он держится — более-менее?

Я растерян. Вокруг, как в тумане ночном
растворяются приобретения.
Я расспорился насмерть с собою вдвоём:
кто-то более прав, кто-то менее.

Как всегда не взлететь. Туго чувствует грудь
атмосферное сопротивление.
Если с крыши попробовать, главная суть
ведь останется — более-менее.

Неразборчива явь. Как жестоко не спать.
Разбегаются в вечность мгновения.
Мне так трудно из них хоть одно отобрать,
чтобы выжить в нём — более-менее.

Вспоминается смутно, что люди вблизи.
Вот доносятся громкие прения:
это временный или всегдашний мой бзик?
Отвечаю им: более-менее.

Всё, уже не уйду. Мир хитёр, мир проник —
мне сегодня, наверно, везение.
Я вовсю головою к пространству приник —
зацепиться в нём более-менее.

Солнце колет зрачок. Губы рвутся к ушам.
Вдохновение утверждения.
И живётся, блин, дальше. И жизнь хороша
даже более, нежели менее.

Что ж ты, серая скотина, в мутный полдень брюхо тянешь
по разбитой в грязь и лужи залежалой колее?
Пёс унылый, друг забытый, скоро ты совсем устанешь
и уронишь в подорожник шею в кожаном колье.

Разбросав глаза по глине, ни о чём уже не вспомнишь.
Небо вывалит упруго тень на впалые бока.
Ветер, травы подминая, пробежит, но не догонишь,
выбрав посмотреть спокойно на тугие облака.

Ты ли это? Друг любезный, помню: бегал сумасшедше, —
на бегу мочилась в страхе очумелая лиса.
А теперь лежишь устало, скучным, старым и умершим,
отбродя крутые горы и дремучие леса.

Пёс! Мне грустно за тобою. Я сварил на вечер каши.
Если станет очень плохо, ты, пожалуй, приходи.
Только что я? Не услышит, не вернётся и не скажет:
Брось печалиться, хозяин! Наши зайцы — впереди.

Падаю на колени
птицей, отрёкшись от выси,
жёсткостью определений
женщиной возлюбившей.

Стан его обвиваю
движением гибкой рыси,
прошлое обрывая
женщиной извинившей.

Техникой поцелуя,
мудрой хитростью лисьей
узы желаний вяжу я
женщиной победившей.

Чудной весной внимаю
гласу животных миссий,
счастливо уставая
женщиною родившей.

Широко бросив крыла,
выбрав новые выси,
дверь за собой прикрыла
женщиной, просто жившей.

Отрепетировав трудные ноты авангардных рассветов
и стыдобу вечерних неразрешённых аккордов,
а ну как выживу?
А ну как с пылкостью неразобравшегося поэта
что-нибудь такое грандиозное исторгну,
что согну проволоку ваших жил?

Вот вы привыкли уже, кургузые дни куроча,
шелестя оттенками вздыбленных переносиц,
переходить непосредственно к звёздам,
а мною — бац — исподтишка по непрочищенным почкам
сразу к темени с громкими претензиями околёсиц
каждому стих роздан.

И от неудобных, странных рифм постепенно слабея,
разбираете зачем-то груды звуков и аллегорий,
боитесь и жаждете грудных смыслов.
И вдруг в жалких рукописях запущенного плебея
находите именно то, собственное, громадное горе,
которое вас изнутри с рождения грызло.

И находите именно ту древнюю, ровную радость,
для которой собственные рецепторы слишком грубы,
и глотаете горстями в горло.
Это природа матерински, заботливо изрыгалась
сквозь строф моих дренажные трубы,
удовлетворяя ваш душевный голод.

Но вдруг расшибусь о камни обличий,
хлебну от гранита грудей ваших молока недаденого,
вдруг — не выживу?
Ну что ж. Тогда, чтобы побеседовать с богом лично,
вам придётся сделать радио
из поэтовых жил.