Когда Сергей ещё не был Сергеем, а все называли его Серёженькой, то жить ему было очень непросто.

Он помнил большую комнату со светлыми крашеными стенами, на которых был нарисован ликующий слонёнок и грустный, со слёзкой на щеке, зайчик с отшкрёбаным глазом. В комнате этой стояло много кроваток, на которых спало много мальчиков и девочек. Было тихо-тихо. Под потолком жужжала муха.

Серёженька уже давно проснулся. Он лежал, накрывшись с головой одеялом и так сильно страдал, как больше, пожалуй, в последующей жизни страдать не будет. Как только он проснулся, да даже уже во сне, когда робот собирался исследовать новооткрытый кратер холодной луны, Серёженька почувствовал, что "это" произошло. И тут же его охватило отчаяние, такое пронзительное, что он тихонько заплакал в подушку. Так он лежал долго, даже слёзы успели высохнуть. Он притаился под одеялом и мечтал, и просил какого-нибудь волшебника о том, чтобы оказаться в этот момент в другом месте.

Наконец он услышал, как начали просыпаться другие дети. Хулиганистый мальчишка Олежка взялся прыгать на своей кроватке, Серёженька слышал, как скрипят её пружины. Лежать Серёженьке было очень неудобно, мокро и липко, но он боялся пошевелиться, боялся, что про него вспомнят.

Но про него, конечно, в конце концов вспомнили. Это был миг стыда и страха. Серёженька почувствовал, как одеяло вырывают из его рук и увидел круглое румяное лицо нянечки тёти Аси. И услышал неминуемый, громкий-громкий, её визгливый голос:
— Опять! Ты опять обоссался!

Более стыдно, более горько, более неисправимо никогда никому быть не может — так думал Серёженька, вдавливаясь спиной в матрац. Серёженька не хотел плакать при всех, при ней, но слёзы сами брызгали из глаз, и он ныл, ныл, и был так противен самому себе, и ему казалось, что хуже уже ничего быть не может.
— Уу-ууу!

Дети собрались вокруг его кроватки, стоящей отдельно и единственно покрытой клеёнкой. Мальчишки прыгали и смеялись, девочки визжали от восторга, что можно повеселиться за чужой счёт.
— Обсыкун! Обсыкун!

Олежка выхватил из-под него простынку и понёсся гасать с ней по комнате, демонстрируя всем желающим мокрое желтоватое пятно. Няня тётя Ася изловила Олежку, отобрала простынку и шлёпнула его по попке.
— Всем в туалет, — скомандовала она и, обернувшись к Серёженьке, сказала такие ненужные, такие лишние, всегдашние слова:
— Ты же взрослый парень, шестой год уже, неужели нельзя быть повнимательнее.

Все ушли из спальни, а Серёженька молча, уже не плача, тихонько сидел себе на корточках, прислонившись спиной к прохладной стене, и мечтал как-нибудь умереть, чтобы все они плакали на его похоронах, а он бы встал из гроба и сказал, глядя прямо в зарёваное тёть-Асино лицо:
— Так вам всем и надо!

Но тут пришла тётя Ася и, взяв его за руку, повела в столовую на полдник. По дороге она погладила его по голове, а на пороге комнаты даже приостановилась, нагнулась и прижала его голову к пышной жаркой груди. Серёженьке недостало воздуха, но он стерпел.
— Что ж у тебя, маленький, никак не получится, — вздохнув, жалостливо сказала нянечка, но Серёженьку её ласка только обидела, ему стало ещё стыднее, и он вжал голову в плечи.

После полдника у них были занятия. Воспитательница Галина Евгеньевна задала им сначала рисовать жуков. Серёженька старался, громко сопя и высунув кончик языка изо рта. Его жуков Галина Евгеньевна назвала в числе лучших, Серёженька было загордился, но Олежка ткнул его в спину карандашом и прошептал злорадно:
— Обсыкун.

Серёженька почувствовал, как зарделись его щёки. Он хотел забраться под стол, но было неудобно перед воспитательницей.
— А теперь, ребята, каждый расскажет своё любимое стихотворение, — бодро сказала Галина Евгеньевна, — Леночка, начинай.

Встала полненькая девочка Леночка и скороговоркой неразборчиво прочла что-то про зиму и ёлочку. Этот стишок все учили ещё к Новому Году.
— Теперь Алик.

Алик был шустрый кудрявый мальчонка. Стиха он вспомнить не смог, и воспитательница помогла ему, прочитав начало про слоника, а он громко продекламировал последнюю строчку.
— А теперь очередь Серёженьки.

Серёженька встал из-за стола, поднял глаза к потолку и начал:

Он читал с выражением, немного картавя на букве "р". Когда он дошёл до "Свет решил, Что он умён и очень мил", то услышал сзади олежкино "Ну даёт!" Это придало ему уверенности в себе, и он бодро продолжил. На словах "Как рано мог он лицемерить, Таить надежду, ревновать..." Галина Евгеньевна попыталась захлопать и попросить:
— Ну достаточно, Серёженька, ты умница. Вот отличник.

Но Серёженька её не слушал. Стихи разогрели его, он раскраснелся, глаза его заблестели, и он всё читал, читал. Дети вокруг уже раздвинули столы, поприносили в круг игрушки и взялись играться. Мальчишки возили машинки.

Девчонки укладывали кукол спать.

Галина Евгеньевна подходила к нему, трогала его лоб.

Тётя Ася хлопала перед его глазами в ладоши и ахала, сложив руки на обширной груди.

Когда за ним пришла мама, он дошёл уже до

Увидев перед собой маму, Серёженька остановился и застеснялся. Галина Евгеньевна говорила маме, какой он молодец, какая у него прекрасная память, а Серёженька всё молчал. А когда он оделся и они с мамой совсем уже собрались уходить, то Галина Евгеньевна всё-таки обмолвилась:
— Но вот Серёженька сегодня опять...

Она не досказала. Но Серёженька заметил, как мама сразу поскучнела лицом. Он потянул её за руку, и они вместе поспешили уйти.

Они шли по улице молча. Когда проходили мимо какого-то забора, то Серёженька отыскал под ногами железяку и, шагая быстро, приставил её к железным прутьям забора. Тарарам был громкий, но мама его не останавливала, и Серёженьке в производимом им шуме слышалась чистая светлая мелодия...