Уймись! Кивни хотя б. Доколе не прощён?
Чтобы меня увидеть, неужели
запятнанные промежутки щёк
должны спадать в глубокие ущелья?

Такое душное лицо перед прыжком.
Лоб оснащён осанкою литою,
ложится взгляд на шею палашом.
Моя жестокая, ну, может быть, не стоит?

Повремени. А хочется, кричи.
Я подскажу три тысячи ругательств
и десять тонн отсутствия причин,
и миллион вернейших доказательств,

но только не… Да собери глаза!
Я ими, словно чешуёй облеплен.
Твоя спина, как гроздьями лоза,
томится множеством невысказанных реплик.

Ей тяжело. Естественный изгиб
так вопросительно и зло усугубился
в меня углом до перелома либо
( что вероятнее ) я буду вспорот сверху и донизу.

Заточены все лезвия ногтей.
( Лёд колешь в ампутированных икрах )
Не убежать. Как стая лебедей,
сцепились руки, точно в брачных играх,

и рвутся из плечей. Силки волос
их путают и дёргают за пальцы.
Ты улыбаешься? Мой маленький вопрос:
где научилась ты искусству клаца?

Такой оскал у страшного божка,
что правит людоедами особо.
Его целуют лишь исподтишка.
Где научилась ты искусству злобы?

Гремучих змей не целовал ещё.
Два крошечных отверстия на душу.
Из тьмы небес: я, милая, прощён?
О, как же я невовремя укушен!

Ах, брат, ты прав: ругай, кричи.
Я и сама стерпеть не в силах,
таких немыслимых причин
во мне судьба накоренила.

Бросай в моё лицо носки,
налейся правым, страшным гневом —
впустую всё. Трещат виски,
заполненные чем-то левым.

Да, братец, да: глупа, слаба,
безвольна, сумрачна, труслива.
Бог на совместные хлеба
нас, верно, свёл несправедливо.

Ты, видно, чем-то разозлил
судьбу в последнем воплощеньи,
и под давлением светил
свершилось общее рожденье.

И в этом ты не виноват,
и даже я не виновата.
Твой путь надолго мной чреват.
Я в эту жизнь сестра для брата.

Нелёгкий рок — стерпеть, снести
меня как тягостное бремя.
Где столько матов наскрести,
чтобы отъять родное семя?

Конечно, можно плюнуть. Связь
свести на нет. К чему обуза?
Но крови слякотная грязь
свербит настойчивее флюса.

Плюнь! Выбрось или обесточь.
Ведь бестолочь, уже достала.
Я не жена, не мать, не дочь —
всего сестра — как это мало.

Да, братец, плюнь. А ну, харкни —
я, право, лучшего не стою.
Но после бога не брани,
когда под окнами завою.

А я завою — громко, так,
чтоб стёкла звонко дребезжали.
А что, нас, думаешь, за так
совместно мучались, рожали?!

Я как родимое пятно —
не вывести, не смыть, не срезать.
Ты как стальное полотно
в братьях у ржавого железа.

И в этом ты не виноват,
а я, конечно, виновата.
Ну хочешь свежий, новый мат?
Чего не сделаешь для брата.

Я размочёное ничто.
Я вонь тошнючей сучьей слизи.
Давай мизинец, брат. Никто
не выручит из кровной близи.

В слова собирались позы.
Деревья держались пьяно.
Из форточки лез, неопознан,
небритый Бетховен пиано.

По стенам сползали лозы
змеинно и неустанно.
Ко мне приставал Апполозий
или кто-нибудь более странный.

Задосадовав с этой прозы,
назвалась ненароком Дианой.
Не понявши такого мороза,
месяц выбросил луч медианой.

Было мне недостаточно дозы.
Звёзды тихо бренчали в карманах.
Я втыкала внимательно, что за
глобальная сущность обмана.

Апполозий дарил мне розы,
но для нежности было рано.
Он был больше, чем нужно, философ
и был очень похож на армяна.

Где-то блеяли белые козы.
Небо пахло опасно и пряно.
Я смотрела немножечко косо.
Я держалась немножечко пьяно.

Надо было использовать SOSы.
Вот Бетховен сорвался с лианы.
Апполозий задался вопросом
и подался в тугие туманы.

Вниз закапали спелые слёзы.
Я пила их, и вот что странно:
был так явственен привкус глюкозы,
что в общем было не больно.

Вы не смотрели вообще
и думали всё мимо,
и обошли в числе вещей
меня с проворством мима.

Не мучали моих ушей
стихами и обидой,
не липли пальцами к душе,
не заразили СПИДом.

Не познакомили меня
вы с мамой и друзьями,
не наградили, заманя,
деньгами и дитями.

Я не стирала вам носки,
картошку не варила,
не обзывала вас с тоски
безмозглою гориллой.

Я не дарила свысока
вам мастерских истерик,
не жаловала дурака,
не слала вас за двери.

Вы не дышали мне в лицо
в три ночи перегаром,
не покупали мне кольцо,
не целовали даром.

И в воскресение вы не
производили скуку,
не рассуждали о стране,
не ели сало с луком.

Мы не дурачились вдвоём
на море, сплавив деток,
не жгли совместное своё,
не зависали где-то;

не разводились сгоряча
и не мутили крови,
я не бросала вас с плеча
под нос своей свекрови.

И не ошиблись вы во мне
совсем непоправимо…
Что? Как меня зовут? Ах, нет.
Прошу, идите мимо.

Ну, кошечка! Внимательный ребёнок.
Вы так красивы, симпатичны так,
Ваш взгляд так женственен и чувственен спросонок,
струясь из кип растерзанных бумаг.
Зачитан Гофман в листики и клочья.
Мои стихи — Вы дерзко правы — прах.
Вы так талантливо живёте ночью,
мне остаётся только утром — Ах!

Ах, Вы боролись с бедным полотенцем,
Вы измочалили последние носки.
О, что за грациозные коленца,
великолепно хищные броски!

Ох, как удачно Вы вонзили когти
в мою скучавшую без боли плоть!
Вам, верно, жить секунды две в полёте
всемилостиво предписал Господь.

Прыжок! Отскок! Хвост двойкой, лапы — в дело.
Я Вам завидую: так весело гасать.
Ну к чёрту, если кресло погрустнело,
ведь надо где-то когти почесать.

В единоборстве с Вами гибнут ручки,
не выживают шторы и ковры,
из всех ботинок после Ваших штучек
осталось где-то штуки полторы.

Ну вот, устали. В предвкушеньи таю.
Ужели Вы, не дожевав халат,
уснёте, беззащитная такая,
такая милая, красивая такая.
Как я люблю, когда все кошки спят.

Я так хочу в тебя войти,
ласкать трепещущее чрево,
из недр взбесившейся груди
смотреть направо и налево.

Я буду внутренность лобзать,
перебирать твои кишочки,
включать раскосые глаза
и застоявшиеся почки.

И сзади я в тебя войду,
а ты присядешь по-собачьи,
и кто-то на своём посту,
увидев наш союз, заплачет.

Но чувство долга победит:
что за любовь на людном месте?
Родная, нежно погуди;
пустое — штраф, наш лозунг — вместе!

Ах, эти ведьмины глаза
и щёки, солнца пунцовее!
Есть где-то в мире тормоза.
Чушь! В небеса без них — быстрее.

Я выйду. Ткнёшься мне в живот,
потопчешься смущённо шиной,
и я тебя, обняв капот,
вслух назову своей машиной.

Я знаю: множество имён,
из них всего одно — моё.
Но ты ж, мой ласковый, умён —
запоминай.

Я знаю: миллиард страниц
и миллиарды женских лиц,
а времени, как в играх-блиц,
но ты дерзай.

Конечно, тело как свеча,
гормоны плавятся крича,
и очень трудно сгоряча
наверняка.

Когда съедает мысли всласть
всепоглощающая страсть,
затея ровно звуки класть —
нелегка.

Ты так старался, дорогой,
но только именем другой
меня назвал. Ах-ах, какой
конфуз.

Да, чёрт, зачем столько имён?
А главное: не то — моё,
и я нервна. Твой тихий стон
в повисший ус.

Я не ношу монашьих ряс,
но явно вечер не для нас.
Что ж — брысь
и в следующий раз
не ошибись.

Великолепно до свинячьего визга!
Что, Земля, и тебе возлёживать надоело?
Уровень трав для эдаких штучек — низко,
а ты попробуй, выбрыкнись кверху телом.

Ого, Земля, эка тебя раскачало
и чего-то всю изнутри ухабами пучит,
и не разобрать, где конец у тебя, где начало,
под ногами всё моря какие-то, кручи.

А небо, блин, скользкое, как мокрая рыба,
из рук — вон и колет сферическим глазом.
Электрический скат. Подумаешь, глыба.
Стою в размышлении: нуль или фаза.

Тыкаю пальцем. Враздрызг убило.
Земля качала, качала, качала.
Я помню: сильно меня тошнило
у каштана. Начнём сначала.

Великолепно до свинячьего визга!
Земля! Расцелую в небритые скулы.
Конечно, тебе надоело низко
и поэтому ты взбрыкнула.

А небо плавало сверху просто
в виже ската с лицом багряным -
так положено: после тоста
"шоб всем всё" — выжить вдребезг пьяным.

                                               другу Вове

Вова с зеркалом не дружит.
Что оно, подлюка, врёт?
Вова крут, что хочешь, сдюжит.
авоВ — всё наоборот.

Вова сильный, авоВ — рохля.
Вова — стройный, авоВ толст.
Вова жив, а авоВ — дохля.
Вова сложный, авоВ — прост.

Вова умный и кудрявый.
Всё, что авоВ скажет — бред.
авоВ левый, Вова правый.
Вова может, авоВ — нет.

Вова ловок, быстр, задорен.
авоВ нуден, тормознут.

Что ни день, всё вздорят-вздорят.

Вместе, в миг один, умрут.

У последнего угла нагнала:
"Позабудь. Я не любила — лгала."

Я, наверно, позабыл бы со зла.
Но с чего бы ей бежать до угла?..

И у нас теперь детей — мал-мала…

Лучше б я её не ждал у угла!