Просыпающиеся-по-утрам-одни,
источающие глаза в сплошные аспекты комнаты,
отвечаете ли вы за дни,
за краешки безысходности развёрнутые?

Не-вспоминающие-про-своих-детей
между частых приступов болезненной занятости,
подсчитываете ли вы количество смертей
от острого недостатка всепоглощающей радости?

Одиноко-ужинающие-уставившись-на-экран,
в глобальные проблемы ввязывающиеся чувствительными
               скулами,
замечаете ли вы нагноения внутренних ран,
как-то связанных с затерянными в собственных кулаках
               дулами?

Не-целующие-никого-перед-сном,
греющие свои ладони своими же коленями,
не казалось ли вам, что всё всё равно,
а отдыхающие конечности — безжизненными поленьями?

Просыпающиеся-по-утрам-одни
в комнаты, аспекты которых со сна не могут быть гибкими,
отвечаете ли вы за дни,
заведомо являющиеся ошибками?

Не выпрямили горб,
не раскопали вглубь.
Какой теперь уж торг:
копейка, а не рубль.

Глаза одела ржавь.
Кровь только пять ампер.
Где обнаружить явь
в переизбытке мер?

День медленен и тускл —
дворнягою у ног.
За недостатком мускул
переползёт порог.

Шепнёт кому в укор,
взбредёт на вышину.
Из всех постигших гор
он покорил одну —

последнюю. Стекла
растресканная грань.
Подруга дней рекла
разученную брань.

Как текст молитвы вслух.
Этаж, как декор скал.
Он столько оплеух,
поверьте, не искал.

Но что сказал пацан,
седея и ревя?
"Там не было отца.
Там лебедь в небе вяз."

"Он был и толст, и бел,
и солнце клювом бил."
Я слышала, как пел.
Не слышала, как жил.

Вокруг него каждый вечер вязок.
Так прятать себя доколе?
На отсутствие силы не много ли мяса,
а, алкоголик?

Не много ли жизни? Ну же,
злые черти глупее что ли?
Непременно ведь обнаружат.
Эй, алкоголик!

Его глаза открыты и жёлты
в обрамлении чужих коек.
Как приветствие: а, пошёл ты,
алкоголик!

Всякий день чересчур лиловый.
Каждый друг непременно Коля.
И земля не ровноголова.
Да, алкоголик?

Может, надо о чём-нибудь помнить?
А забыть надо меньше что ли?
Ты бы спрятался поукромней,
алкоголик.

Подумаешь: вязкий вечер.
Наконец-то оставим в покое.
Это до смерти кто искалечен?
Алкоголик?
Всего алкоголик?

Уходили: постепенно,
медленно, в другие сны.
И никто из нас, наверно,
не испытывал вины.

Поколение растили,
ненароком, грудью всей,
и случайно отпустили
самых лучших из друзей.

Самых искренних, которым -
не любовь, а взвизг души.
Потеряли без укора
по дороге до вершин.

Променяли: на любимых,
на машину, на семью;
плодотворно жили мимо
в осязаемый уют.

С кем ночей не досыпали
под гитарный шепоток,
спорили, недоедали,
с кем и чаем — кипяток;

с кем мечтали и бродили
только — небом, только — в шторм, —
тех в спокойствии идиллий
перемеряли потом:

на таких же. На усталых,
на ленивых, на больных.
Те, кого давно не стало,
не почувствуют вины.

Уже нет ничего: ни малейшего взгляда, вздоха.
Лишь от воздуха в стороны — обстоятельств заусеницы.
Иногда ломаются головы и бывает плохо,
когда из трещин расползаются глазастые гусеницы.

Каждая о ни о чём помнит. Ничто разное.
Вот эта оранжевая спасается от нежного утреннего.
А вот эта маленькая и красная —
От самого никакого некоторого внутреннего.

Ничто нечем нащупать. Так, поколупать разве.
А где он был, когда это нигде тиснули в недостигнутое?
Когда никогда предоставили пастве,
оно оказалось использованное и выгнутое —

вовнутрь. Туда, где нечто будто.
Таким громоздким — на такое стеклянное!
А не об этом ли не думал Будда,
сидя под спокойным деревом на поляне?

Ни за чем уже. Незачем. Да и — нечем.
Оно всё попусту и мимо, как — горошинами.
Это просто им без нас — много легче.
Это просто мы здесь — непрошенные.

Ничто нигде никогда не охнет.
Это только от нас — разноцветные гусеницы.
Когда нечто отвечает: ох, нет, —
вот тогда и появляются в пространстве эти заусеницы.

Надо молчать.