Сердце ёкает: в голубой рассвет — такая эра!
Как земле голову с высших плеч — набекрень!
На глазах у подвыпившего сэра
толпы ангелов. Прав ли Мень?

Белый праздник в Одессе. Славно: пора метелей.
От одежд тяжко улицам небо несть.
Автомобили умерли, но, по крайней мере,
мёртв и мерседес-666.

Закружились солнечные. От крыльев на воле — тесно.
Кем-то каждому саван по мерке сшит.
Бледнеет облаком тронутая Одесса
и тихонько под общий шумок грешит.

Как невеста в ослепительно белом платье
под венцом с мужчиной за номером N+1
забывает о скрипе былых кроватей —
так чиста Одесса на гранях зеркальных льдин.

Тихи дома. Деревья тихи. В переулках — топко.
Люди тихи. Дети тихи. Коты тихи — насовсем?
Между белых нитей тело Одессы робко
притаилось. Выспаться бы к весне!

Грудь тревожится. Космосу — такая дама!
В атласном наряде и с собачкой породы шпиц.
На белых простынях расслабленная Одесса-мама
вспоминает выражения наших лиц

Февраль пролился солнцем на асфальт,
лукаво улицы углами заострились,
и параллельно плоскости струились
тела внахлёст уложенных теней.
Великолепно близкая вуаль
трансцедентальных лелевых мелодий
расплавилась в лучистой позолоте
осуществлённых легкотленных дней.
Явлениям безустремлённо жаль
неосновательности сложных кульминаций,
и в шепотливой лести апелляций
слепые взглядами похожи на детей.
В лазури облако из отдалённых Мальт
на лике солнца бело заслоилось,
и что-либо талантливо свершилось,
и я случайно самоутвердилась
среди февральских солнечных людей.

Мой замечательный! Унылая пора,
когда зима и ты вдали — спокоен.
Я соберу живого серебра
холодной одинокою рукою,

я поднесу его к иссушенным устам —
так можно исцелиться ли, не знаю.
Как прочитать мне с чистого листа,
что больно жжёт улыбка ледяная?

Как мне узнать о смерти одному,
как мне понять, что грудь моя — пустая?
Я только зиму медленно приму,
страницы белоснежные листая.

Мой удивительный! Бестрепетная плоть
всегда идёт в рассветы голубые.
И только сердце некому колоть
под вечным слоем мягкой тёплой пыли.

Такая тишина. Такой покой.
Мой замечательный! Тебя не знаю — странно.
Как справиться с тревожною тоской?
Не написать ли мне самой романа?

Я встретил Вас в кружении метели.
Бесился в пляске сумасшедший снег.
Ветра стонали, волны хрипло пели,
бросаясь на заледеневший брег.

Я видел Вас в сиянии снежинок,
брильянтами покрывших стройный стан,
и чистый свет слезоподобных льдинок
лился на зимний сказочный обман.

Вы были тишиною в царстве звука,
порядком в хаосе, добром в скопленьи зол.
Вы были центр таинственного круга,
в который я нечаянно забрёл.

Вы на меня смотрели тёплым взглядом
спокойных мудрых женских серых глаз.
Вы пахли сладковатым мятным ядом —
так пахнут женщины в ночной любовный час.

Всё было странно за пределом круга:
кричали точки о различьи длин,
но Вы меня ласкали взглядом друга,
и я забыл о сущности мужчин.

Неряшливое небо было где-то
затянуто клоками рваных туч,
но гладил волосы мои случайным светом
прорвавшийся из выси лунный луч.

Я так хотел, чтоб Вы не исчезали,
и я мольбой вспугнул благую тишь.
Вы улыбаться чуть грустнее стали...
"Ну почему ты просто не молчишь?"

Что это было? Шепотанье ветра?
Снежинок тихий стройный перезвон?
Круг вплавился в невидимые недра,
мир дул, взбесившись, штормы в саксофон.

Всё грохотало. В теле рвались вены,
хлестала кровь из напряжённых глаз.
О, неужели в этом мире бренном,
Снегурочка, я не увижу Вас?